Он добежал до конца птичьего рынка. Никого не было. Он вернулся к своей корзинке. Старуха что-то говорила ему, он не понимал что.
Вдруг старуха в испуге привстала и замахала на него руками.
— Что ты, что ты, милый?!.. — кричала она. — Аль рехнулся?!
Но Вася еще раз ударил носком сапога в перевернувшуюся корзину с голубями и, не оглядываясь, побежал к воротам рынка.
Угрюмо и молча принял Коля Ершов ключ от опустевшей голубятни из рук встретившегося ему во дворе управдома. Придя в свою комнату, он швырнул ключ на стол, сел в качалку и стал качаться и думать.
... Да! Ничего бы этого не произошло, если бы не его глупое хвастовство: «Васька меня послушается! Беру это на себя!» Но, с другой стороны, кто же мог предвидеть подобный свинский поступок: заявить сначала, что с голубями покончено, можно и за химию приниматься, а потом вдруг на попятный. Просто, значит, ошибся в нем: ерунда — человек и все; не стоило с таким и заводить дружбу.
А все-таки, все-таки было жаль терять Ваську! Он да еще, конечно, Миша Бутылкин, а уж больше, пожалуй, и никто во всем его звене не относился так хорошо к нему, к Ершову. Были даже такие, что старались высмеять его:
— Очень уж ты все на военную ногу хочешь! Видать, что отец — военный.
А в сущности ничего уж он такого и не делал. Да, он действительно добивался и добился, что его ребята ходили в строю лучше всех, но за го сами же они потом рассказывали, что когда мимо мавзолея шли, то товарищ Сталин наклонился к товарищу Молотову и что-то сказал ему на ухо...
И все ж таки: «Ты, Ершов, командира из себя строишь».
Он резко остановил качалку: не думалось! Встал, подошел к выключателю и осветил комнату. Как в подводной лодке, в комнате Николая Ершова не было ничего лишнего, и такая же строжайшая постоянная поддерживалась в ней чистота.
Оранжевая штукатурка стен давала свой особый отсвет в тусклое сияние паркета. Широкое распахнутое окно отражалось в нем. Зимой Ершов спал при открытой форточке.
Стол, два стула, складная походная кровать, накрытая суконным одеялом, полка с книгами да коврик на полу для упражнений — это и была вся обстановка необходимого обихода. Качалка вещью обихода не была. Да и качалкой она только казалась. Ее видели над фиордами Норвегии, над берегами Гренландии, над дрейфующей льдиной и мало ли еще где! Она приземлялась близ Сан-Франциско, реяла в стратосфере...
Но, само собой разумеется, мать Коли Ершова, подобно всем остальным, искренно полагала, что это качалка, а потому и отважилась однажды обогатить в отсутствие сына его обстановку еще и высоким круглым столиком, покрытым кружевной салфеткой.
Коля Ершов, вернувшись, тотчас заметил нововведение и выставил его за дверь, прикрепив записочку: «Мама! У меня не магазин мебели. Н. Е.».
Над кроватью Коли висела малокалиберная «Гекко». А дальше, по всему периметру стен, размещена была в два ряда галерея портретов, залитых в гипсовые щитки. Это были почти сплошь ученые, деятели и герои авиации, воздухоплава ния и стратонавтики.
В течение ряда лет и с таким же упорством, с каким иные собирают марки, Ершов собирал, выменивал и покупал журналы, газеты и открытки с гравюрами и фотографиями, чтобы пополнять свое собрание портретов.
Открывалось оно портретом старика в черном берете, с длинной струйчатой бородой и пронзительными глазами — загадочный пращур авиации, «колдун» Леонардо, — а заканчивалось портретами парашютисток-комсомолок.
Однажды к Ершову заглянул отец. У него выдался случайно свободный от службы и от партработы вечер, и он решил провести его «в гостях» у сына.
Отец попросил разрешения закурить. Коля пододвинул к нему пепельницу — единственная лишняя вещь, которую он держал, снисходя к слабости отца, — приоткрыл форточку, и между ними завязалась дружеская неторопливая беседа.
— Ну что нового прибавилось в твоей галерее? — спросил, между прочим, отец, рассматривая портреты.
— Да нет, ты видал уж все, — ответил сын.
— Слушай: неужели и эта парашютистка?! — воскликнул отец, остановившись перед портретом девочки-подростка, смуглой, с тонким лицом и с черными лоснящимися волосами на прямой пробор, заплетенными в две косички.
— Кто? — спросил Коля. — А!.. Нет, папа, это Чугунова... которая вот эти самые гипсовые тарелочки меня научила отливать... В нашем же классе... Взяла и заодно и свою карточку залила, повесила... Я даже не обратил внимания сначала... А потом уж неудобно было снять: увидит — обидится...
— Ну что ты, что ты! Зачем же это снимать? — сказал отец. — Это с твоей: стороны было бы по меньшей мере... ничем не оправданная грубость...