Он словно был воплощением самого шторма. Будто бы чёрные тучи собирались в затуманенных от выпитого серых глазах. В каждом его действии было сплошное спокойствие, но, казалось, что это лишь мнимое затишье перед бурей. Вот он вскинул голову, смотря на меня, и улыбка, будто вспышка молнии в грозовых облаках, мелькнула на его губах. Он сдавил горлышко бутылки рукой, скользнув по мне удовлетворённым взглядом. От его такого пристального внимания всё мое тело вмиг напряглось. Он словно раздевал меня без помощи рук, сидя там, за дубовым столом, в компании старшего помощника и квартермейстера, которые сопровождали его.
И когда я только успела коснуться носком туфельки первой ступени деревянной лестницы, он резко поднялся на ноги и, не сводя с меня своих серых глаз, подошел к перилам, подавая мне руку:
- Миледи, - галантно склонив голову, произнес он, его голос звучал несколько хмельно и сладко. Он улыбнулся и, вновь окутав меня взглядом, добавил. - Вы прекрасны... Корабль ждёт вас.
Будь ты церковью, я бы встал на колени,
Признался бы в любви, я бы знал, где мне быть,
Мой храм, ты для меня свята,
Будь ты церковью, я бы встал на колени...
Church - FOB
Глава 8. Шторм на Карибах
Женское сердце подобно морю: оно глубоко, бурно и скрывает на дне жемчужины. Буря на море опасна, но она таит в себе нечто возвышенное, вселяющее сладкий трепет. Что всего ужаснее и невыносимее на этом море, это – штиль.
Мориц-Готлиб Сафир
Осторожно подав ему руку, я отвела в сторону взгляд. Я не могла смотреть ему в глаза, - слишком откровенным и наглым был его взор, - и мне было не по себе от этих взглядов, когда он исподлобья, неотрывно и нахально, без толики смущения, глядел на меня. Мне было тошно и жутко от такого пристального удушающего внимания.
Мурашки табуном пронеслись по коже, когда я с некоторой опаской вложила свою руку в его открытую ладонь, протянутую мне. Облаченная в кожаную перчатку, его рука казалась огромной по сравнению с моей. И мои бледные тонкие пальцы на фоне темно-коричневой потертой кожи его грубой рукавицы казались еще более бледными, почти белыми, с голубоватыми просвечивающими венками.
- Вы прекрасны, миледи... - повторил капитан снова, шепнув мне эти слова на самое ухо, когда я спустилась вниз и остановилась возле него, все так же смотря в сторону и не поднимая глаз.
- Не стоит... - дрогнувшим голосом ответила я, опуская ресницы. - Не утруждайте себя, капитан...
Оглядев меня еще раз сверху вниз, Джон хмыкнул, усмехаясь, и, поправив шляпу, сказал:
- Мистер Белл! - обернувшись, обратился он к квартермейстеру. - Можем идти.
- Да, капитан! - кивнул мужчина, и мы вышли прочь из таверны: пленница и двое пиратов, - Белл, следом я, и Джон, - каждый из которых поддерживал меня под локоть для верности, чтоб я не сбежала, даже если бежать мне было некуда.
На этот раз в темноте вечерней прохлады на улице нас ожидала небольшая коляска, запряженная гнедой кобылой, и до порта мы добирались именно в ней. Дорога пешим ходом до пристани от постоялого двора и так занимала не много времени, а сейчас мы и вовсе оказались там в считанные минуты.
Когда коляска, наконец, остановилась, я, спускаясь на землю, заметила, что на двух кораблях, пришвартованных у причальной линии, уже зажжены сигнальные огни. Один из них, большой и грузный, с низкими мачтами и широкими тяжелыми парусами, стоял ближе к тому месту, где остановился экипаж. Это была "Бернадетт", я узнала ее сразу. Здесь это был единственный торговый галеон среди пиратских военных шхун и легких бригов, и выделить его среди остальных было очень легко.
Ветер тем временем усиливался...
- Где мой отец? - негромко, но все же взволнованно и с неподдельной тревогой в голосе, всматриваясь в темноту, что окутывала палубы, спросила я, когда капитан, легко спрыгнув с подножки коляски, поравнялся со мной.
- Он в полном здравии, миледи, и ожидает вас на корабле, - послышался небрежный ответ, и я облегченно выдохнула. Даже спина и словно скованные до этого руки немного расслабились, и напряжение отлегло.
Мы поднялись на борт:
- Кэти, хвала Всевышнему! - услышала я тут же знакомый скрипучий высокий голос, звавший меня по имени.
Я вскинула голову:
- Папа! - и обрадованно закричала, увидев его.
Бросившись к нему, я припала головой к его плечу, когда он обнял меня, поглаживая мои светлые волосы: