— Ева! Если ты забыл, то это твоя младшая дочь. Старательная и умная девочка, аккуратная во всём. Любознательная и осторожная. Следит за каждым своим словом и действием. Такой сдержанности у детей я ещё не видел. Но что для тебя, что для твоей жены её просто не существует. Продать, как Майю, вы ещё не можете — слишком мала. До каких-то других заслуг, увы, ещё не доросла. Но в заботливых руках расцветёт как луноцвет. Но не для тебя…
Я снова с силой крутанул Корнелиуса к себе лицом. И смотрел в его глаза, казалось, там пустота, и я говорю со стеной. Со всей силой я впивался своими пальцами ему в плечи, не удивлюсь, если там останутся синяки.
— Ты просрал абсолютно всё. — снова повторился я. — Твои дети, скорее всего, тебя ненавидят. Трое из них по твоей милости уже в рабстве не у самого лучшего человека, поверь. К чему я это всё говорю… — Я взял паузу, набираясь смелости, я чувствовал на себе пристальные взгляды всех находящихся в столовой, пожалуй, за исключением Одджит и пустых глаз ее мужа. — Я ведь тоже отец. Ты не думай, что у меня лишь одна дочь — Весперия. У меня их трое. Да, не так много, как у тебя. Но послушай, может, хотя бы это станет тебе уроком! У меня есть старший сын, чьё имя мне нельзя упоминать, да что имя, мне даже говорить нельзя о нём, как о своем родном сыне, но тебе я поведаю о моей гордости и боли. Есть две красавицы дочери. Мои две звезды — Аврора и Весперия. Вот только из троих детей двух я никогда не увижу. Нет, дело не в том, что они остались в том времени и дожили свою жизнь. Тут всё иначе. Сначала ушла Аврора. По сути, твой город стоит на её костях. Она отдала свою жизнь, чтобы такая никчёмная тварь, как ты, жила праздно на её землях. На тот момент она была ровесницей твоей Евы. Вот представь: я вернулся домой, а вместо удушливых и крепких объятий дочери, её радостного писка, звонкого смеха любимой женщины… Я нашёл сгоревшие их останки на пепелище дома. Я зверем выл! — Не сказал – прорычал, тряхнув своего собеседника за плечи. — Я собственными руками вырыл им могилу и похоронил. Дня три я пластом лежал поверх сырой земли и заливал вокруг всё воем протяжным. Меня поднять, оторвать от могилы не могли. Мне просто взяли и выдернули сердце, душу! Будто из тела меня самого вытащили и оставили лишь пустую оболочку. В гневе своём, с залитой пеленой горя на глазах я за неделю в одиночку положил альянс трёх государств за свою убитую дочь. — Я не стал скрывать ни своего горя, ни своей слабости, слёзы покатились по щекам. Мне не было стыдно. — Тогда-то я от обычного раба, — Я снял с себя рубашку и продемонстрировал Корнелиусу уродливые клейма на своей груди. — От обычного раба до короля за три недели. Можешь себе вообразить? Её величество Миражанна, — отчего-то я особенно брезгливо подчеркнул её имя. — Даровала мне земли и титул. Герцог Империи Солярис, её первый герой и защитник. Король Грозовых земель. Грозовой Придел, он тут, в Солярисе. У нас же — мы вассальное государство с отдельно самостоятельной монархией! Единственный, кому позволялась такая роскошь во всей Империи. Представь, как меня ненавидела знать. Но мне было глубоко плевать. Я умер! Тогда, когда не смог попасть в свой обычный деревенский дом, к своей семье. — Повисла просто гробовая тишина, не было слышно даже всхлипов. Я видел, как обменивались удивлённом взглядом Мира и Калеб. Христофор отвернулся, но руки от плеча брата не отпускал. Каин же, как и Адель, поднял свой взор, старательно пряча накатившиеся слёзы. — Единственный, кто смог меня вытащить из этого ужасного состояния — мой сын. Ты себе представить не можешь, как сильно я люблю своих детей! Даже на мгновение… — Почти шёпотом добавил я. Сил кричать уже не было. — Но и его у меня забрали. Мы находились в таком положении, что обществу нельзя было знать, что он является моим ребёнком. Порой мне казалось, что он и сам об этом не знал. За все свои пятнадцать лет он назвал меня отцом лишь один раз. — Я поднял руку и указательным пальцем продемонстрировал число. — Один! — Ком стоял в горле и мешал говорить, а слёзы противными холодными ручьями стекали по щекам и скатывались по шее, неприятно её щекоча. — Знаешь, когда? Перед своим уходом. Была битва. Жуткая битва, говорить с кем и когда мне тоже нельзя. Хотя кому сейчас до этого есть дело? Он нашёл меня в бою. Просто кровавое месиво! Неравное и не в нашу пользу. Его там не должно было быть! Но он туда прорвался. Нацепив на себя мои старые латы. С весёлой улыбкой подскочил ко мне и спросил: «Отец, а ты гордишься мной?». Так легко и беззаботно. Будто мы были не в центре побоища, где несли немыслимые потери, а резвились на лужайке. Я наорал на него, сказал, чтобы он немедленно вернулся в то место, где он должен был быть. Но сын лишь засмеялся и исчез. Хоронить даже нечего было. Совсем… — Тихо добавил я. — Если бы тогда я только знал, что это наша с ним последняя встреча, я бы прижал его к себе, рассказал, как сильно его люблю, как дорожу им, и что он единственный предмет моей гордости! Нет на свете более счастливого отца, чем я, ведь именно он мой сын! — Я чувствовал, как начинал дрожать, но далеко не от холода. Воспоминания острым, холодным лезвием заползли под мою кожу. — А после у меня появилась Весперия. И я просто дрожу над ней, как над самым ценным сокровищем всего мира! А ты, собака такая, имеешь шестерых детей, и тебе абсолютно плевать на них! Я безумно тебе завидую: у тебя есть невероятная возможность, вот так, за одним столом собрать своих детей, ты лишь взгляни на них. Все достойные, все умные, у всех впереди невероятное будущее! Ты можешь запросто посадить их за один стол, рядом с собой — любимую женщину, и провести вечер с ними. Но ты как конченый ублюдок! Стравливаешь между собой своих детей, продаёшь и пренебрегаешь ими… Я бы всё отдал хотя бы за один короткий вечер, чтобы вот так за стол посадить троих своих детей. Спросить у них, как прошёл их день, что нового они смогли узнать, посмотреть на их мечты и послушать их звонкие голоса. Я не многого хочу в этой жизни, но этого у меня не будет никогда… У тебя, Корнелиус, есть такая возможность, но ты её не ценишь, ты материальные ценности, которые приходят и уходят, ставишь выше своих детей, а значит, выше себя. Ещё, тварь ты конченная, позволяешь себе распускать свои руки на них! Позволяешь своей жене оскорблять их и публично унижать! — Я слышал всхлипы, разные со всех сторон, где стояли дети Корнелиуса. Возраст был не важен. Всем было больно. — Только задумайся, каждый из них — это часть твоей плоти и часть твоей души, то, что ты вложил в них. Твои беседы с ними, то время, что ты отвёл для них. А теперь подумай, что ты дал им и что они дают тебе. На их месте я бы выгнал тебя и Одджит куда подальше и никогда бы не простил. Но это твои дети, и глубоко в душе они любят тебя, все до единого, начиная с Евы, которая не успела хлебнуть всего твоего дерьма, заканчивая Христофором, которого отчего-то ты ненавидишь. Хотя сам назвал его своим сыном, сам воспитал и, должен признаться, он стал достойным человеком как все остальные. Я бы сейчас знаешь, как поступил? Я бы взял свою жену — Я махнул рукой в сторону Одджит. — И на коленях тут бы перед ними ползал, моля прощение. Я бы так поступил и со своими детьми. Потому что не смог защитить их. Нет ни единого дня и ночи, что бы я об этом не думал. А ты задумайся хотя бы этим вечером. — Взмолился я.