Я вернулся обратно к своей завсегдатай-компании, мы ненадолго разошлись по рынку. Я с Ахероном в кузню, а у Весперии и Христофора неожиданно появились свои дела. О которых они говорить мне отказались. С новым положением Весперия чувствовала себя всё увереннее с каждым днем. Не то чтобы меня это не радовало, скорее пугало, что в конце концов девочка отстраниться или же не будет нуждаться во мне так, как прежде.
В откровенном разговоре наедине с Тиной она отметила, что пребывание в новом мире всё же изменило меня. Я поведал ей всё, что происходило со мной с того момента, как я покинул Грозовой Придел. Рассказал о прощании с Илиадой, о ночной беседе с Миражанной, о храме Бога Времени. Также о своем заточении и о Ахероне. Про то, как мы явились в этот мир. Про все приключения, коль у нас было немало, вплоть до её призыва. Я доверял Тине все свои страхи и переживания, а она лишь заботливо наставляла меня и так на протяжении многих лет. Мы долго беседовали, я смотрел в ее старые глаза, они не потеряли своего блеска и ясности взора. Всю беседу она сидела и как-то по-особому усмехалась, будто всё уже и так знала. Тина никогда не упускала возможности отпустить свой едкий комментарий, но безобидный. Возможно, я просто уже привык к этому. Но без своих колких замечаний Тина не была бы собой.
День в обычной суете прошёл быстро. Сборы и подготовка к отбытию в Илиаду, посещение разных салонов и рынка. Проходя по рынку, моё внимание привлекла небольшая цветочная лавка, где я приобрел букет полевых ромашек для Адель. Плотный букет с короткой ножкой, перевязанный лентой. Надеюсь, ей понравится. Учитывая необычное поведение дочери и странные пожатия плечами паладина, то и день вовсе странный.
На улице уже смеркалось. С Адель и Майей я так и не разговаривал, не считая того, что попросил Майю передать колье. Я просто надеялся, что кто-либо за меня нашёл для них нужные слова. Сейчас мне крайне не хотелось серьёзных разговоров. Я устал…
По поводу змея я долго не думал, его давно уже ошкурили и пустили на мясо. Для себя же оставил ещё скелет и чешую. Что с этим добром делать я давно решил. Но для этого мне нужны умелые кузнецы, которые, к сожалению, сильно заняты были этим днём.
С наступлением ночи я уж было собрался к ним с замерами, эскизами, которые сам набросал и, соответственно, с благодарностью. Надеюсь, они смогут дать мне нужный совет. Также с собой я прихватил купленный днём букет.
Мои ноги словно по привычке повели меня через центральную лестницу прямиком к покоям Адель. Почему-то хотелось, чтобы она на этот раз не открыла дверь. Я надеялся, что к этому времени она крепко спит, и я лишь оставлю букет у её двери. По правде, изначально я так и планировал. Но я скучал по ней. Мне не хватает наших бесед… Наверное, за очень долгое время, помимо плотской тяги к женщине, я испытываю и потребность просто находиться в её компании и даже не обязательно беседовать. Мне достаточно сидеть с ней в одном помещении и наблюдать. За тем, как она тихо перешёптывается с сестрой или с принцессой, или как сидит и мирно себе вяжет, и лишь редко, под мерный стук спиц и потрескивание камина, слышно её счёт.
Но больше всего мне нравилось слушать, как она играет. Правда, было это всего два раза. Когда мы познакомились и ещё один раз после. Второй случай был очень коротким, и мне его не хватило. Адель не успела даже закончить композицию, ибо вышла Майя.
После отъезда Корнелиуса и его супруги, Майя и близко не подходила к фортепьяно. Но иногда где-то в глубоких недрах замка были слышны жалобные ноты скрипки. Иной раз из утреннего сада. Я находил забавным такое необычное родство сестёр. Одна, рождённая днём, рыжая, и всегда вставала спозаранку, встречая рассветы. Вторая словно служительница Богов Луны. С волосами цвета серебра появлялась лишь перед закатом и исчезала в рассвете. Но было время, когда всё же они сходились вместе. Чтобы решить какие-либо проблемы.
И вот он — знакомый поворот к моей ночнице, как далеким эхом из уже знакомой мне большой столовой раздалась песнь фортепьяно. Едва слышимая, тихая, словно плачь. Долго гадать не пришлось кто из сестёр играет грустный мотив. Резко развернувшись, я направился в столовую.
За фортепьяно сидела Адель. В лёгком вечернем платье, со своей любимой шалью на плечах. Но в ней не было той осанки, что прежде. Плечи её были опущены, а руки едва касались клавиш, словно ей это больше не приносило удовольствия, как прежде. В полумраке столовой, которую освещали несколько торшеров и бра, она выглядела ещё печальнее. Сердце сжалось от такой картины. Думать, что с ней это сотворил я, было и вовсе невыносимо.