Я не мог справиться ни с тем, что говорил Христофор, ни с его действиями. И отрицать его слова я тоже не мог. Я действительно измотан, даже сейчас чувствую, что готов провалиться в сон в любую минуту. Мне оставалось лишь согласиться с паладином. Я безвольно кивнул. Христофор поднялся и резко дернул меня за собой, не говоря ни слова, насильно вытолкал в холл.
От сильной головной боли я туго соображал, обнаружил себя в ванной, сил не было даже для того, чтобы обслужить себя. Я лишь прикрыл глаза и позволял себе помочь. Спустя какое-то время я всё же оказался в мягкой кровати, в спальне были плотные шторы, и царил полумрак. Я так нуждался в отдыхе, но уснуть всё равно не мог, я думал о том, как же мне объяснить всё Авроре и чувство вины перед Весперией.
Спальня казалась мне странной, она будто не была гостевой. Христофор появился словно из ниоткуда с чашкой пряного, травянистого чая. Он почти насильно залил его в меня, и я забылся. Он опоил меня сон-травой? Предатель!
Но несмотря на сон-траву, проснулся я через пару часов. Вместо того, чтобы спать до глубокой ночи или до утра, я пялился в одну точку, но почему-то словно ничего и не видел. Моё тело требовало отдых, слабость никуда не ушла. Я просто валялся в постели, вдыхая её запах, и старался ни о чём не думать. Крепко прижимая к себе подушку, я ощущал её аромат. Запах казался очень знакомым. Пахло хвойными деревьями и костром. Аромат его ощущался не как противный дым, а скорее, как тлеющие угольки — едва заметно. Но и об этом думать тоже не хотелось.
Я перевернулся на спину и стал разглядывать саму комнату. По размерам такая же, как и та, в которой я жил. Обставлена она была по-другому. Стоял большой письменный стол у окна, с набором перьевых ручек и прочей канцелярской принадлежности. К столу был приставлен стул с высокой спинкой и мягкой обивкой, на вид выглядел удобно, на самой спинке висел плащ. Стол и стул были выполнены в едином стиле и смотрелись аккуратно. Детально было сложно его разглядеть в полумраке занавешенных штор и отблеске, проникающем сквозь щель солнечного света.
Над камином висел небольшой портрет в скромном багете, на нём был изображён мужчина с знакомыми очертаниями лица. Под самим портером на каминной полке стояла красивая и дорогая серебряная подставка под меч. Узорная и лёгкая на вид, словно языки пламени. Подставка держала меч и его ножны по отдельности. Меч с ножнами были достойны не только отдельного места, но и внимания.
Не сдержав любопытства, я не выдержал и, вскочив, раскрыл шторы, подошёл разглядеть тот меч, что так таинственно блистал в дневном полумраке спальни. Красивые, кожаные, белые ножны с красной золотистой вышивкой, такая же вышивка была и на ремне, что крепила орудие к бедру. Сам меч был особо хорош собой, в середине на доле, почти до самого острия шёл узор языков пламени. Узор был немного позолочен, но не настолько, чтобы бросаться в глаза, скорее едва, чтобы можно было его разглядеть.
Но больше всего меня привлекла надпись почти у самого основания: «Вассал удачи полагается на меч». Интересная фраза. Я бы сказал, с глубоким смыслом даже.
Гарда была сделана особо искусно. Красивая защитная дужка разветвляющихся к крестовине меча, заходя за неё, создавала свой узор. Гарда была широкой и защищала хорошо кисть руки. Переплетённая ручка в тон кожаным ножнам. Навершие было инкрустировано камнями. Тонкая и отличная работа. Я долго разглядывал её, но в руки так не взял. Хотя соблазн был очень велик. Всё же я пересилил себя и перевёл взгляд на портрет.
Мужчина, ещё не стар, но и не молод. В нём не было ничего необычного или же красивого. Обычный такой человек. Ухоженный, в дорогой одежде, с красивыми пуговицами и интересной вышивкой. Суровое лицо, через бровь шёл бледный шрам. Примерно такой же тонкий и бледный шрам был ещё и на левой щеке, ближе к уху, и шёл почти до самой шеи. Но глаза у мужчины были добрые, даже ласковые. Короткая стрижка и светло-русый цвет волос. С правого плеча свисал плащ. Плащ Христофора… Это был Джозеф. Всё же паладин был больше похож на мать, как и Каин. Интересно, характер Христофор наследовал у кого? Почему-то я был уверен, что из рыцаря в паладины Христофора посвятили благодаря учениям отца. Настоящего отца, а не Корнелиуса.
— Спасибо за достойного сына… — сказал я портрету, но в душе понимал, что говорил это покойному Джозефу.