Судья объявил первого подсудимого и все его грехи, после приговора. Бедолагу-раба высекли за неповиновение и клевету на хозяина. Кому-то рубили руки, кого-то и вовсе вздернули. Суд шёл, приговоры были справедливые, принцесса тихо общалась с главой города и хмурилась, когда кого-то наказывали. Вид крови ей не понравился, а от звуков хлыста и визга обвиняемых принцесса морщилась.
Вот уже больше двадцати людей получили свои наказания. Повесили не многих. Человека четыре, за очень тяжелые преступления, в основном за убийства и одного за то, что надругался над ребёнком. Весьма справедливо, жизнь за жизнь. Остальных же секли, чаще всего клеймили позором и реже — отрубали конечности.
Толпа жадных до крови людей ликовала и грозно осуждала судимых. Время близилось к обеду, когда на плаху вывели маленького ребёнка, худого до костей, в рваных штанах и с голым торсом. По ребёнку было видно, что его долго морили голодом. Волосы были у него грязные, неаккуратно стриженные, словно овечьими ножницами, и торчали во все стороны. Большие глаза испуганно смотрели на толпу. Бедный ребёнок был весь покрыт синяками, кровоподтеками и ссадинами. В кандалах и цепях, он неуверенно шёл, шатаясь, под взором осуждающей и свистящей толпы.
Принцесса удивленно переводила взгляд на судью, а с него на главу города. Словно вопрошая, в чём же тут дело, в чём его вина.
— Этот раб обвиняется в преступлении против своего хозяина. Раб посмел обокрасть, а после бежать от хозяина. Также обвиняемый раб нагло оклеветал свою дорогую госпожу в тяжком преступлении истязания и имел смелость просить о помощи у храма, — громко и монотонно обвинял судья ребёнка. — И за это он принимает наказание в виде сорока ударов плетью!
Судья посмотрел строгим взглядом на тихо плачущего ребёнка, после на принцессу в ожидании подтверждения приговора. Мира на минуту задумалась, а после лишь с тяжёлым вздохом кивнула. Судья дал знак гвардейцем и те, сильно толкнув дитя, да так, что он чуть не упал, повели его к уже изрядно кровавому столбу.
— Постойте! — вскочил я. — Сорок ударов убьют ребёнка. Это не справедливо!
— Это раб, и он совершил преступление… — начал было судья.
— Тогда я куплю его! — что-то в этом ребёнке не давало мне покоя.
На плаху вскочила толстая, я бы сказал жирная, женщина. Она было дорого одета, волосы её были уложены по последней моде. Сразу стало понятно: хозяйка раба.
— За сколько вы хотите купить этого несносного ребёнка? — важно спросила она меня.
— За ту цену, на которую он сейчас потянет, — встал я из-за стола. — Учитывая, что раб преступник, что он находится сейчас не в самой лучшей физичкой форме, то много стоить он не будет. Так ведь, моя принцесса, мы ведь на справедливом суде? — обратился я в конце к Мире.
— Да, думаю, раб, совершивший преступление, против хозяина стоить дорого не будет, — задумчиво сказала принцесса, а после назвала подходящую стоимость.
Я видел, как недовольно на все смотрела хозяйка, я знал, что она за гроши раба не отдаст.
— Я удвою стоимость и заберу дитя сейчас, — предложил я хозяйке раба.
Та кивнула, и мы тут же при принцессе, главе города и толпе оформили сделку. Жирная женщина отдала мне документы на раба. У него даже не было имени. Просто раб, просто вещь. Я уже подошёл было к плахе и хотел увести бедное испуганное дитя. Мой взор задержался на глазах. Вот что меня тревожило. Глаза ребёнка были васильковыми! Это не просто ребёнок, я почувствовал это сразу.
— Постойте, мой господин, — остановил меня судья, — может, вы и купили раба, но вы не можете купить его грех. Наш суд справедлив, он не доступен звону денег!
Я лишь посмотрел на принцессу, она растеряно смотрела на меня. Помощи от неё мне не ждать. Что ж… Да будет так!
— Я хозяин этого раба, и как хозяин я понесу за него наказание. Ведь во всех грехах своих земель и населявшего их народа виноват хозяин. Не так ли? — громко вопросил я.
Толпа тут же загудела. Для людей, никогда не видавших порку хозяев, несших ответственность за грехи рабов, а уж тем более наказание, это было чем-то новым. Я снял с себя рубашку и одел на испуганного ребёнка, благо руки ему от кандалов уже освободили.
— Как тебя зовут? — Поинтересовался я у ребенка, но тот лишь покачал головой, рабам порой не давали имена. — Я дарю тебе имя, — ласково сказал я. — Теперь тебя зовут Весперия — вечерняя звезда, — я глядел на бедную девочку самым добрым и чистым своим взглядом.
На Весперии моя рубашка смотрелась нелепо, она ей была как платье, и рукава собрались гармошкой в локтях. Она нервно трепала края рукавов.
— Ты сейчас отвернёшься, крепко зажмёшь свои ушки и закроешь глаза. Хорошо? — сказал я, гладив её по голове. Мне не хотелось, чтобы она смотрела на страшное наказание.