Через несколько дней эти же надзиратели решили наказать и меня из-за какой-то глупости — я вышел под дождь, чтобы хоть как-то утолить свою жажду. Надзирателю это не понравилось, и он решил меня наказать. Я же ещё не отошёл от смерти своего единственного близкого человека в этом жестоком и чужом крае и сам набросился на смотрящего. Забил его до смерти камнем. Через неделю меня продали в новое, ещё более страшное место. В Кровавый театр. И клеймо его хозяина было уже третьим на моей груди, — я невольно дотронулся того места, где одно клеймо находило на другое, — там я научился пользоваться своей магией и с театра началось моё знакомство с Миражанной, а после становление меня тем, кем я сейчас являюсь.
— Вот видишь, Миражанна сделала тебя свободным и дала тебе один из самых значимых титулов! — восхищаясь ею, говорил Христофор, — даже на сегодняшний день, Грозовой Придел и его герцог, то есть ты, считаются самыми богатыми в империи. Ты второй после императора!
Энтузиазм Христофора изумлял, он так сильно восхищался империей, её населением, культурой, традициями. Он по-настоящему любил свою страну и был ей предан. Его можно было назвать патриотом с большой буквы. Не раз в наших беседах с ним проскальзывал его вдохновляющий патриотизм. В разговорах с Мирой я слышал от неё, что именно за это она его и выбрала. Ей нравилась его преданность империи и имперской семье. Мира ценила это.
— Если оно было так, — лишь печально вздохнул я.
Я уставился на костёр и смотрел, как горят ветки хвороста. Причудливые языки пламени пожирали древесину и издавали приятный трескающий звук. Одеяло из звёзд накрывало мир, и лишь ночные жители тихо шептали свои песни где-то вдали. Как же спокойно.
— Разве не так? — удивленно спросил он.
— Нет, не так. Всего я добился своими руками и Миражанну на трон посадил я. Я объединил империю, и я же своими руками пролил реки крови во славу Миражанны Мудрой. Я сделал её той, кем её помнят, — ненадолго задумавшись и прислушиваясь к треску костра, я тихо добавил: — Я посвятил ей всего себя. А в ответ… Ничего…
Мысли ворохом крутились в голове, и даже умиротворение ночи не могло их успокоить. Воспоминания больно терзали душу. Эта боль сильнее удара плетью и её последствий. Я пригубил из фляги с местным пойлом, пытаясь заглушить в себе всё. О, как же я хотел позабыть всё ужасное в своей никчёмной жизни. Как же я жалок.
— Ты любил её… — с горечью и сожалением прозвучали слова Христофора.
Глава 14: Не жалей меня
— Ты любил её… — с горечью и сожалением прозвучали слова Христофора.
Эти слова прозвучали как удар хлыста. Любил ли я Миражанну? Скорее нет. Нравилась она мне как женщина? Да. Миражанна была, несомненно, красивой для своего времени, достаточно образованной и манерной. Я прикрыл глаза и выпрямил больную спину, пытаясь вспомнить её образ. Как бы я не старался удержать в своих воспоминаниях её улыбку, сияние глаз и звонкий смех, всё равно не выходило. Я пытался вспомнить, как мы с ней праздновали победы и кружились в танцах под весёлую музыку и возгласы окружающей нас пёстрой свиты. Вспомнить, как нас учила танцевать старуха в стареньком ветхом доме, когда я ещё был рабом, а она шарлатанкой. Босыми ногами мы кружились по гнилому деревянному полу. Миражанна, ещё не опьянённая властью, смеясь, вытаскивала занозы из своих ступней под нелестные высказывания старухи о том, какая она неумеха. Миражанна игнорировала её брань и мечтала стать великой.
Но как бы я не старался удержать тот далекий и лёгкий образ Миражанны, перед глазами возникал её злобный оскал, громкие бранные крики и свирепый взгляд. Душераздирающий плач, преходящий в страшные угрозы наказаний за моё неповиновение и неблагодарность. Со временем её скромные и простые наряды сменялись дорогими платьями и драгоценными украшениями. Старую и повидавшую жизнь единственную пару туфель сменили сотни новых. Деревянные заколки она с радостью променяла на диадемы и короны. И чем больше роскоши и власти её окружало, тем злее и алчнее она становилась. Я не мог насытить её жажду власти. Сколько бы краёв, сколько бы государств я не положил к её ногам, ей было мало. Холодная ухмылка императрицы Миражанны Великой, а в последствии еще и Мудрой, въелась в душу сильнее, чем добродушная и весёлая улыбка обычной уличной шарлатанки.