Но у всего должен быть предел. И устав хохотать над ними, я проговорил:
— Ахерон, оставь бедолагу в покое. Дерево не виновато в ваших разборках. — Едва уняв смех, прокричал я.
Конь недовольно заржал, высоко вскинув голову и смотря, казалось, в самую душу Христофору. В своем ржании он как будто угрожал паладину, ну или проклинал его, обещая все равно рано или поздно поквитаться. При этом он бил копытами о земь. Насколько бы не была серьезна их вражда, она все равно выглядела забавно. Ахерон, недовольно развернувшись, самой гордой походкой, что была у него в арсенале, пошел в нашу сторону. Весперия едва смогла успокоиться от своего непрерывного смеха. Конь подошел к девочке и, наклонив к ней свою огромную морду, начал недовольно и негромко пофыркивать, будто жалуясь на обидчика. Весперия же крепко обняла морду коня и, нежно поглаживая, шептала ему что-то ласковое и утешительное.
Христофор неуклюже слез с дерева.
— Тупая скотина! — Христофор стоял, слегка пошатываясь и поправляя свою одежду. — Что за неуправляемая тварь, возмутительно! — Христофор смотрел в нашу сторону весь красный и напыщенный, будто тоже не в состоянии терпеть унижение от демона, заточенного в теле коня.
Дальше случилось то, чего никто не ожидал. Конь, мягко, но быстро освободившись из объятий ребенка, вырвал у меня из рук дорогой плащ огненного паладина. Помчался навстречу к Христофору и неистово заржал. Мы с Весперией остались смотреть на все происходящие в недоумении. Сам же Христофор такого отношения больше терпеть не стал. С четким намерением вырвать свой любимый плащ из пасти надменного демона, он погнался за конем, нелестно выкрикивая свое мнение о нем. Но Ахерон, резко увернувшись и бросив плащ на землю, просто начал его втаптывать в грязь и рвать копытами.
Христофора я всегда считал нудным, чрезмерно аристократичным. В первые недели нашего тесного общения он крайне редко обронял бранные слова, после чего краснел и извинялся, будто бы я вот-вот начну его отчитывать как щегла. Но провокация демона не обошла стороной последнюю каплю терпения паладина. Не постеснявшись присутствия ребенка, из его уст посыпалась отборная брань. Парочку фраз и отдельных словечек я бы даже записал, было бы куда. Но брань Ахерона не остановила, и паладин, впервые прибегнув к своей силе, прогнал коня.
Ахерон торжествующе убежал на просторы пастбища, а Христофор поднял свой плащ и попытался очистить его от грязи и комков раздавленных яблок.
— Люцифер, не смотря на все мое уважение к тебе… — его голос дрожал будто бы он сейчас расплачется. Христофор прижал свой плащ к груди. Казалось, что расшитый золотом и красными нитями плащ был единственной драгоценной его вещью, — если твой ебанутый конь еще раз выкинет нечто подобное, то я накормлю им весь наш караван, включая тебя!
Христофор резко ко мне развернулся, бросая самый ненавистный взгляд, что у него есть. Но мне было безразлична его ненависть, в его покрасневших глазах я видел слезы. Впервые! Как бы я его ни унижал и ни избивал, он все стойко терпел, а тут из-за какой-то дорогой тряпки растрогался. Ахерона я и сам мысленно проклинал. Я сам хотел довести паладина до такого состояния. Но я не думал, что какая-то вещь этому может поспособствовать!
— Это вего-лишь плащ. Если тебе так жалко денег, я выплачу стоимость этой тряпки, — я смотрел ему прямо в глаза с самым спокойным выражением лица, будто его чувства меня не касаются.
— Это, — он поднял к моему лицу изуродованную вещь, — не просто плащ! Не все в этом мире можно купить! — Голос Христофора был приглушенным, он едва сдерживался, на его лбу разбухли голубые вены. Либо он сейчас набросится на меня, либо разрыдаться. — Наверное, тебе этого никогда не понять. — Прижав к себе плащ, паладин сделал то, что я никак не ожидал. Он просто ушел…
Впервые за долгое время я чувствовал себя растерянно. Весперия тихо подошла ко мне и взяла меня за руку.
— Я думаю нам стоит его догнать и извиниться. — Очень тихо проговорила она.
— Извиниться?
— Да. — она утвердительно пошла вперед за Христофором и потянула меня с собой. — Может и вправду этот плащ был для него дорог, как для тебя тисовое дерево? — Она повернулась и как будто смотрела мне не в глаза и даже не в душу, а в самое больное место для меня.
— Откуда ты знаешь про тис? — Я сам удивился, насколько тихим может быть мой голос.
— Просто знаю, — пожала плечами малютка, — идем, вам с Ахероном стоит извиниться перед Христофором.