— Не смей мне дерзить, щенок, — я едва держал себя в руках, голос мой стал тихим и грубым, больше походящим на предупреждающее рычание дикого зверя. — Не забывай о своем месте! — а вот это звучало грубо и громко.
Ахерон тихо, непонимающе и даже немного жалостливо ржал, призывая нас к терпению и разуму. Но как будто кто-то кого-то будет теперь слушать.
— Я тебе не щенок! Не смей так называть меня! Я достаточно терпел все твои оскорбления и унижения, ты так и не смог меня научить чему-то стоящему! Ты лишь наглый, высокомерный, эгоистичный кретин. Какой ты герой? Ты даже семью свою защитить не смог! — Христофор перешел на крик, и голос его срывался, он побагровел от злости. Руки его сжались в кулаки, да так что костяшки побелели.
Не смог защитить свою семью… Вот значит как?..
— Я смотрю, твоя мать так и не смогла научить тебя вежливости и почету. Конечно, куда ей до детей, ей бы успевать прыгать с одного брата на хуй другого брата. Бедняга, наверное, ей тяжело было… — я намеренно бил его в самое больное и уязвимое место. — Или у них всё-таки был обоюдный тройни…
Договорить я не успел, в мою челюсть прилетел не хилый такой удар от Христофора. Кто бы мог подумать, что в столь тонком, я бы сказал женственном теле столько силы. Паладин не дал шанса мне понять, что происходит и обрушил на меня град мощных и безумно отчаянных ударов. Он бил, будто пытался выплеснуть на мне всю ту боль, обиду. Все то одиночество, что копилось в нем. Но я терпеть не стал. Я вовремя успел перехватить удар и взять его в блок, резко согнув и ударив коленом куда-то в грудь. Но отчаянию Христофора не было предела, он вырвался, и мы, не удержав равновесие, кубарем покатились в ручей. Ледяная вода хоть и отрезвляла мышление, но никак не успокаивала ни меня, ни Христофора. С берега слышалось резкое и грозное ржание Ахерона. Мы топили друг друга, крыли матом, и попросту оба пытались выместить друг на друге свою злобу и боль. Еще пару ударов по лицу от Христофора я всё-таки получил и, сам того не заметив, пересилив бушующего гневом юнца, смог забраться на него и топить в широком ручье.
Мои руки по локоть были в воде. Я крепко держался обеими руками за горло парня и с яростью сжимал его. Я видел сквозь текущую ледяную воду искажающееся лицо. Я видел, как панически бегали его глаза. Страх смерти опечатался на его лице. Его руки пытались как-то задеть меня, ударить, или еще что-то. Но Христофору попрусту не хватало на это сил. Я чувствовал свое превосходство. Мысль о том, что я вот так легко могу прервать жизнь наглого паладина будоражила меня. Я перестал понимать, что я делаю. Пелена власти закрыла мой взгляд. Власть над чей-то жизнью! Вот чего мне так давно не хватало! И может быть я бы утопил Христофора если бы не одно «но»!
Кто-то невероятно сильный, невероятно мощный, лишь одной рукой взяв меня за шиворот, смог откинуть на несколько метров подальше от терявшего жизнь паладина. Я с грохотом и острой болью упал в воду погружаясь в ручей. Кто же это мог быть? В нашем отряде не было настолько сильных людей, чтобы вот так с легкостью одной рукой отбросить взрослого и крепкого мужчину?!
Я резко вынырнул из воды и сел. В таком положение вода доходила мне почти до груди. Увиденное тут же отрезвило меня. Передо мной стояло нечто… И пыталось привести в чувство Христофора. Сам Христофор так же сидел в ручье и сильно откашливался. Он отхаркивал воду и громко судорожно дышал. Паладина поддерживал сатир… НЕТ! Он слишком огромный для сатира. И ноги его были далеко не козлиные, а лошадиные! Лошадиная часть тела шла аж до пупка, выше был сильный и поистине огромный мужик. Его тело украшали различные и диковатые узоры. Длинные, ниже задницы, черные как смоль, густые волосы. Из зада торчал лошадиный хвост. Он тоже был мокрый, но в воде он сидел на корточках. Сквозь прозрачную воду ручья были видны его огромные копыта. Мощные, накачанные руки крепко придерживали паладина.
— Ты совсем из ума выжил? — голос был до боли знакомый. Низкий и басистый. Казалась, он раздавался из самой глубины его исполинского тела.