— Похотливая самка! — с улыбкой изрек Иванов. — Сучка! Но не отнять — редкостной красоты!..
И он подвинул к себе историю болезни Нестерова…
Бабушка уже легла спать. А Вика все сидела на кухне у окна. В темноте. Свет уличных фонарей — призрачный, печальный, как свет луны, — падал на потолок. И Вика — печальная и призрачная, будто тень, — сидела, упершись плечом в подоконник, и глядела на улицу.
После этой дурацкой ссоры весь вечер она прождала Артура, надеясь, что тот одумается и придет. Но Артур не приходил.
Вика с надеждой и мольбой смотрела в темноту прихожей — туда, где стоял телефон. Девушка ждала, что Артур хотя бы позвонит. Все не должно же кончиться так глупо, из-за какого-то пустяка, из-за того, что она немного приревновала… Ведь приревновала-то она… из-за любви! Не ревнуют из-за ненависти!.. Неужели это Артуру непонятно? Неужели он столь бессердечен, что заставит ее мучиться всю ночь? Ее — Вику, которую, он говорил, любит больше жизни… Неужели не позвонит?
Но телефон молчал. Телефон вообще молчал в этот вечер. Не звонили знакомые, не звонили подруги. Будто сговорились.
Или телефон умер.
Вика несколько раз ходила в прихожую и поднимала трубку. Увы, она слышала полный жизни, правда, очень грустный гудок. Телефон не умер…
Умирала Вика.
Она смотрела за окно: на полутемную улицу, на канал, на подслеповатые фонари в дымчатой вуали накрапывающего дождя… Свинцовые тучи, а может, циклопические жернова, грозились вот-вот придавить мокрый несчастный северный город. Серые дома выглядели уныло…
Улица была пустынна, телефон молчал.
На душе у Вики ныла тоска. Ей-Богу, все было так плохо, что девушке не хотелось жить. Что об этом говорить? Это перенес практически каждый. Первая ссора переживается сильно…
Голос бабушки послышался из комнаты:
— Разве ты еще не спишь, Вика?
— Уже иду, бабушка.
— Что-нибудь случилось, Вика?
— Все хорошо, бабушка…
Доктор Иванов перестал писать. Стопочку историй отодвинул на край стола, блокнот закрыл, сунул в карман халата. Взглянул на часы. Стрелки показывали половину двенадцатого.
Доктор зевнул и потянулся до приятного хруста в суставах.
В это время раздался тихий стук в дверь.
Иванов усмехнулся:
«Не дождалась!..»
Дверь открылась, в кабинет тихо скользнула Фаина. Глаза у нее возбужденно блестели, весь вид был заговорщицкий.
Фаина осторожно прикрыла дверь, чтобы не хлопнула, и приложила палец к губам. Сказала шепотом:
— Все спят… А этой дуре-санитарке я дала полстакана спирта. Храпит теперь у себя, как мужик…
Иванов поднялся и, подойдя к двери, закрыл ее на защелку. Здесь же, у двери, он обнял Фаину.
Она прижалась к нему животиком, горячо зашептала:
— Ты не будешь меня больше мучить? Я горю уже вся. Во мне появился некий сторожок — стоит нажать на него, и я взорвусь…
— Сейчас попробуем отыскать этот сторожок, — ухмыльнулся Иванов и своими ловкими «хирургическими» пальцами принялся расстегивать халатик Фаины.
— Но, предупреждаю, осторожнее… — сказала с улыбкой Фаина. — Я могу потерять голову. Я — как порох сейчас…
— Мне это так нравится, — Иванов расстегнул последнюю, самую нижнюю, пуговку, и руки его взметнулись вверх, замерли на горячей упругой обнаженной груди. — Здесь?
— Что — здесь? — Фаина возбужденно дышала ему в лицо.
Иванов упоенно вдыхал ее дыхание, которое сильно и волнующе пахло женщиной:
— Сторожок.
— Ах, сторожок!.. — чуть не забыла Фаина; грудь ее так и вздымалась. — Нет, сторожок ниже…
— Вот здесь? — ловкие сильные пальцы хирурга Иванова пробежались вокруг пупка.
Фаина закатила кверху безумные глаза и простонала:
— Ты хочешь, чтобы я взорвалась?
Иванов поймал губами ее раскрытый рот и вобрал в себя весь ее воздух.
Фаина спустила голову ему на плечо:
— Я открою тайну: сторожок еще ниже…
— О, как я сам не догадался!..
Когда рука Иванова нащупала тот самый сторожок, Фаину будто ток пронзил — она вытянулась в струнку и прижалась к нему всем телом — да так сильно, словно хотела ворваться в него и утонуть в нем.
А его рука была мастерица.
Фаина укусила Иванова за ухо и, не разжимая зубов, прошептала:
— Я от тебя без ума, Иванов…
Но здесь он высвободил ухо и отошел от Фаины, оставив ее полуобнаженную посреди кабинета.
— О, нет!.. — она заплакала натуральными слезами. — Ты, фашист проклятый! Только не говори опять, что будешь писать свои проклятые истории!..