Иванов вернулся к проблеме Нестерова:
— Одну почку возьмем. Не будем сильно наказывать парня.
— Напрасно, — глаза доктора Блоха стали беспокойными. — Не нравится он мне. На уровне интуиции что-то… А внешне… — Блох сделал неопределенный жест рукой. — Очень задумчивые глаза. И вид решительный. Как бы нам на этом Нестерове не проколоться!..
— Не проколемся, — уверенно сказал Иванов. — У нас уже были здесь доноры с задумчивыми глазами… и с прекрасными, кстати, почками…
Но Блох пел все свою песню:
— И вид интеллигентный, — Блох смотрел в себя, все сверялся со своей встревоженной интуицией. — А кто он по профессии?
Иванов открыл папку, заглянул в историю болезни Владимира Нестерова:
— Написано: временно не работающий… Но он, помнится, говорил что-то. Не то архитектор, не то…
— А не имеет ли он отношение к медицине? — вдруг предположил Блох.
— Вряд ли. Сколько я помню, медики, попадая в больницу, всегда спешат сообщить, — что они медики. Рассчитывают на лучшее к себе отношение из соображений коллегиальности.
— Хорошо, — согласился Блох. — Наверное, ты прав. Но есть вот еще какой момент: мне показалось знакомым его лицо. А тебе — нет?
— Лицо Нестерова? — Иванов аккуратно, на два бантика, завязал папку с историями. — Что-то вроде, действительно, было. Но я подумал: показалось… Мало ли похожих друг на друга людей! Так много лиц проходит у нас перед глазами.
Доктор Блох задумчиво смотрел в окно. Накрапывал нудный бесконечный дождь. Капли тихонько щелкали по жестяному отливу, сбегали ручейками по стеклу. Серые силуэты в больничном сквере выглядели размытыми.
Доктор Блох тревожно повторил:
— Отчего-то знакомо мне его лицо…
Вика сидела у окна и смотрела на улицу. Накрапывал нудный бесконечный дождь. Капли тихонько и уныло постукивали по жестяному отливу и кривыми ручейками-змейками сбегали по стеклу. Старинный канал был как в тумане. По гранитному парапету, нахохлившись, прогуливалась одинокая чайка. Прохожих было мало — со смазанными лицами и поднятыми воротниками, с зонтиками, они торопились куда-то по своим делам.
Осень…
И в душе, и в сердце у Вики по-хозяйски расположилась осень, хотя самое место там было весне, — если принять во внимание, что только недавно Вике исполнилось шестнадцать.
Все какие-то чужие были внизу, на улице прохожие…
Ах, если бы среди них появился Артур! Как глупо все вышло!..
И он не звонит… Так обиделся!
Отойдя от окна, Вика направилась в прихожую, села на стул возле телефона. И с надеждой, с мольбой посмотрела на аппарат.
«Ну звони же, звони!..»
Однако телефон молчал.
Вика, конечно, могла бы сама позвонить Артуру, но она знала, что от этого будет только хуже. Артур подумает, что она утратила девичью гордость. И тогда вообще не взглянет в ее сторону, ибо по отношению к ней у него пропадут всякие чувства. Самое разумное, что она могла сейчас сделать, — это уехать на месяц куда-нибудь в Ялту и забыть обо всем…
Но как же тогда бабушка? Школа? Да и тот же Артур — как же? Как прожить месяц без него? Разве это возможно?
Вика смахнула со щеки слезу. Но не сводила глаз со старенького черного цвета телефонного аппарата.
«Звони же, я так жду!..»
Глава шестнадцатая
Александр Александрович Иванов поставил машину в гараж и поднялся на первый этаж. На кухне выпил стакан свежего апельсинового сока и, утомленный, вознамерился несколько часов отдать сну. Можно было бы прилечь и в гостиной на диване. Но это был бы только полусон, дремота. А Иванов предпочитал все делать основательно: и работать, и отдыхать. Поэтому надо было подняться в спальню, а вернее — в одну из четырех спален. В эту холодную сырую погоду уютнее всего Иванову показалась спальня, окно которой выходило на южную сторону.
И он направился к лестнице.
Он так устал, что через силу одолевал ступеньки. Он расслабился, еще не дойдя до спальни. Он подумал, что можно было бы прилечь прямо на полу — вот здесь, на широких ступеньках, покрытых толстым ковром; в этом доме всюду было тепло.
Иванов поднимался по лестнице, придерживаясь за толстые лакированные перила. Рой образов кружился в его уставшей голове. Операционная и окровавленное тело Марины Сеньковой на столе… Его руки в резиновых перчатках… Контейнер… Фаина, танцующая на столе (задним планом куда-то в подсознание Иванова ушла мысль — как заметка в записной книжке, — что стоит поразмыслить над этим: красивые женщины любят танцевать обнаженными на столе — чтобы видел любимый и не только любимый, чтобы кто-то восхищался красотой; эта страсть продемонстрировать свои прелести, как видно, в природе женщины: женщина должна привлечь, зазвать «мотылька», женщина должна выполнить свою биологическую функцию, и манящие мотыльков-мужчин прелести ее и своего рода фиглярство на столе помогают ей в этом)… Нестеров с умными беспокойными глазами… Черные пронзительные глаза Блоха…