Вика улыбнулась сквозь слезы и критически осмотрела Владимира:
— А разве вы, Володя, старый? Очень даже не старый. И симпатичный. Сколько вам лет?
— Тридцать. У меня переходный возраст…
Улыбка все еще светилась на мокром лице Вики:
— Самый настоящий жених. Могу вас даже с подругой познакомить.
Она передала Нестерову пакет, как видно, давая тем самым понять, что тема разговора для нее исчерпана.
Владимир напутствовал ее:
— Держись, Вика! И не воспринимай этот разлад так близко к сердцу. Все будет нормально!..
Он понимал, что это были только слова. Но что он мог еще сказать?.. И кто мог сказать ей еще что-нибудь? Кого она послушала бы?.. Первая любовь — штука особенная. Сильная, великодушная, ранимая и, пожалуй, глухая и слепая ко всему, кроме его, единственного, любимого человека — который есть все; он как бог, он всюду с тобой, и помыслы твои только о нем…
Вика ушла — она предпочитала спускаться по лестнице, а не лифтом.
Когда Нестеров остался в холле один, он несколько минут раздумывал над проблемами Вики, но потом вспомнил о своих проблемах. Ему предстояло решить, как незаметно пронести в отделение полтора десятка яиц. Нестеров подумал, что ничего с ним не случится, если их аккуратно разложить по объемистым карманам пижамной куртки. Что он и сделал…
Глава семнадцатая
Семья Куртизановых, состоявшая из двух человек: красавицы Фаины и благоверного мужа ее Иннокентия, жила в одном из окраинных районов Санкт-Петербурга, в хрущевском доме, в трехкомнатной квартире — в писательской квартире, то бишь от Союза писателей. Это была так называемая «подменка»: то один, то другой нуждающийся в жилье литератор жил в этой квартире; со временем они получали квартиру капитальную — в престижном районе, в кирпичном доме и без сожаления уступали «подменку» другому нуждающемуся. Так было в прежние, застойные времена. Но времена изменились, жилищный вопрос совершенно заглох, и подававший надежды молодой писатель Иннокентий Куртизанов (не псевдоним), шедший до тех пор уверенно по иерархической союзписательской лестнице, застрял в «подменке». Возможно, надолго. Не исключено, что навсегда — такие уж трудные времена настали. В этом случае говорится: до греческих календ. Как известно, календы были у римлян; у греков их не было… Посему выражение это мудреное расшифровывается очень просто: не видать тебе, Кеша Куртизанов, квартирки в престижном районе и кирпичном доме, как собственных ушей; никогда не видать. Разве что после следующей революции…
Да, для писателей-конъюнктурщиков настали лихие времена. Иннокентий Куртизанов быстро это сообразил, но ничего с этим поделать не мог. Ему оставалось радоваться хотя бы «подменке». И прорастать в нее корнями. Какая-никакая, а все-таки квартира. Трехкомнатная. В Санкт-Петербурге. Ну и что — что без мусоропровода! И пускай без лифта. И пускай все углы в подъезде гнусно пахнут кошачьей мочой. Пускай возле дома по травке не пройти, не рискнув наступить на собачью неожиданность, ибо территория, прилегавшая к дому, предназначена для выгула собак… Пускай!.. Времена-то настали трудные, не исключено, что продлятся они… до греческих календ. А у них нет и этого!
Писателю Иннокентию Куртизанову не следовало обижаться на судьбу. Перед самой треклятой пресловутой Перестройкой ему удалось издать несколько книжек массовым тиражом; молодому еще человеку посчастливилось посидеть в бархатных начальственных креслах и потешить властью свое честолюбие — ибо он был не последний человек в писательской организации; судьба открывала перед ним далекие горизонты и на взлете Иннокентия сделала ему роскошный подарок — дала красавицу-жену…
А потом, вдруг, увы, переменилась. Это было так неожиданно. В это так не хотелось верить.
Но поверить пришлось.
Писательская, бывшая некогда мощной, организация зачахла и являла теперь собой только видимость, да и то жалкую; бархатные кресла истерлись, а на новый бархат вечно не хватало у организации денег; массовые тиражи Куртизановских конъюнктурных книг, годами лежавшие невостребованные на прилавках, ушли под безжалостный нож куда-то в город Одессу. Вместе с классиками марксизма-ленинизма… Горизонты затуманились, замутились. За этими мутными горизонтами совсем другие писатели теперь ловили рыбку. Бездари, конечно. Безыдейная литература…
Однако осталась квартира. Хоть и «подменка», но зато трехкомнатная. С кабинетом, поскольку писателю положено…
И еще от былой роскоши осталась красавица-жена. Фаина. Гордость и опора семьи — ибо только она сейчас приносила в дом регулярный заработок. Медсестра…