Писал Иннокентий Куртизанов и не верил, что легендарный товарищ С. М. Киров, революционная звезда, почти что святой, на самом деле нормальным мужиком был, из костей и мяса, и тех же баб по нормальному любил — и так, и эдак. Ну разве что не в позе «лотоса», поскольку в те великие переломные времена в России-матушке и слыхом не слыхивали о древней китайской сексологии, как, впрочем, и вообще о сексологии… Писал Куртизанов, поглядывал на потолок, поглаживая любовно раздолбанную отечественную машину «Ятрань», и не верил, что уважаемый товарищ А. А. Жданов, истый ленинец, истый сталинец, в трудные блокадные дни Ленинграда питался у себя в бункере пирожными «Бизе», поскольку свой номенклатурный паек эрзац-хлеба отдал голодающим детям. А сам мучился, давился пирожными «Бизе»… Вождю ленинградского пролетариата сахар требовался, сахарок. Чтобы лучше функционировали мозги. Чтобы мозги эти вывели страдающий пролетариат, а вместе с ним и всех остальных, из ужасной блокады… Писал Иннокентий и не верил, что многоуважаемый Романов — не тот первый Романов, а второй, который впрочем тоже первый, но не из царской семьи, — на незапятнанном красном знамени с девочками выделывал, с профессионалками — коих профессии не одна тысяча лет… Почему не верил?.. Художники разные бывают: один исключительно с натуры пишет, а другой — только из головы. Наверное, Куртизанов больше относился ко вторым. Голова у него была крупная, как у Тургенева, писалось из нее много. Быть может, для кого-то убедительно — для кухонного читателя, — но не для самого Куртизанова. Он знал истинную цену своим строкам, он знал преотлично высоту своего потолка… Да и литература эта буржуазная безыдейная как-то у него не шла. Стержня привычного в ней не было: хребта, а может быть, жезла… Потому и не верил в то, что писал. Сюда поведешь — ведется сюда; туда поведешь — пожалуйста! И туда ведется. Герои с автором не спорят, на идейной своей правоте не настаивают. Сегодня голодают, завтра рябчиков жуют. Помолятся атеисты на заокеанский доллар и спешат на рынок орден продавать…
— Тьфу! Никаких принципов, — ругался на кухне Иннокентий Куртизанов, почесывая волосатую грудь.
У него-то, кроме тех волос, на груди ничего не было. Не успел Куртизанов в свое время орден получить, ибо «свое время» так внезапно кончилось. Хоть орденок малюсенький, хоть самый завалящий — честолюбие потешить, — хоть «Дружбы Народов»… Нет, не успел… Посему и продавать нечего. Разве что машинку — все одно от нее никакого проку в безыдейные времена. Мучения одни. Морока.
И Фаина ушла… Не жизнь, а сплошные проколы! Все — из рук вон! И нигде не светит… Так глупо!
Куртизанов, нервно похрустывая суставами пальцев, бродил по комнатам:
— Никаких принципов не придерживаются. Разве так можно?
Куртизанов же только и делал в своей жизни, что придерживался принципов. Так его воспитали с октябрьских сопливых времен. Принципы в жизни — это главное. А какие принципы — это вряд ли кто скажет. Главное — не прослыть беспринципным. Беспринципный — это не по-ленински; беспринципный — это проститутка-оппортунизм. А ты товарищ принципиальный — ты за свой принцип, не раздумывая, головой об стену трахнешься. И этой своей железной принципиальностью всех врагов устрашишь… Даже теперь, во времена смутные, демократические, видя твою расшибленную голову, никто не скажет, что ты дурак — нет, все скажут, что ты человек принципиальный. А компромисс — это для слабаков; у них сил не достает переть напролом. К идее, к ордену…
Тяжкие, конечно, времена настали для нормального советского писателя — у которого нет никаких отклонений в психике. Об отдыхе все пишут, об удовольствиях, о развлечениях, разврате. Фантазии всякие!.. И никто не пишет о труде. Все отдыхать хотят. Наработались бедные в коммунистические времена. И сейчас пустились во все тяжкие. По-русски: гулять так гулять!.. Год гулять, два гулять…