— Ах, ты!.. — выругался Сивков, дёргая самого себя за правую бакенбарду. — Хлопотьев! Почему нога? Четверо тянутся, а у тебя висит?
— Я... — Щекастый Хлопотьев бледнел и поднимался на цыпочки.
— Куда пятку? — орал Сивков. — Пятку от пола не отрывай, деревня! Ногу, ногу выше!.. Давай, Харлампиев, помоги!
Оба унтер-офицера схватили несчастного Хлопотьева — один под колено, другой под пятку — и принялись тянуть вверх. Вдруг что-то треснуло. Сивков отскочил, Харлампиев сел тут же на пол.
Мадатов рванулся было вскочить, но его прижал обернувшийся костюмер:
— Куда, ваше благородие, ещё не застыло! Сейчас господин поручик во всём разберутся...
В сенях уже в самом деле стоял огромный Бутков. При нём всем сделалось много тесней, но спокойнее.
— Что, Сивков?! Испортил царёво имущество? Сломал Хлопотьева?
Сивков вытянулся, но косился одним глазом на неразумного новобранца.
— Что молчишь, унтер?
— Никак нет, ваше благородие, цела нога.
— Что же тогда?
— Воздух он испортил со страху, — проговорил, поднимаясь, Харлампиев.
Бутков потянул обеими ноздрями и поморщился:
— Здешнего воздуха уже ничем не испортишь. Никакой капустой, никакой кашей.
Державшийся чуть поодаль барабанщик вдруг шевельнул палочками, пробив мелкую и короткую дробь.
— Где тревога, Омельченко? — обернулся к нему Бутков. — Что народ будоражишь?
— Так что, ваше благородие, в самом деле тревога, — доложил Омельченко, бросив руки вдоль бёдер. — Лопнуло.
Сивков кинулся к Хлопотьеву, развернул его спиной, и офицеры в самом деле увидели, что непонятный треск издало лопнувшее сукно солдатских штанов.
— Ногу! — рявкнул поручик.
И затурканный вовсе солдат немедленно вытянул икру почти параллельно полу.
— Вот тебе, Сивков, и учение! Быстро тащи его в швальню. Пусть как хотят изворачиваются, но через полчаса он мне нужен в строю целым и по форме одетым.
— Ох, кто-то у меня сегодня красным умоется! — обещал невидимому врагу капрал Сивков, толкая перед собой Хлопотьева к выходу.
Бутков собрался уже уходить, но увидел сидящего у стены Мадатова и подошёл к прапорщику.
— Сохнете? — осведомился он, ухмыляясь. — А я вот с вечера позаботился. Ночь, правда, просидел в полудрёме, голову старался держать. Зато с утра никаких огорчений.
Он поставил ногу на скамью рядом с Мадатовым, подтянул сапог за ушки. Голова его в белом парике, с гигантскими буклями, с косой, навёрнутой на железную проволоку, казалась несоразмерно огромной в сравнении даже с широченными плечами, обтянутыми зелёным кафтаном.
— Видали? Это ему наши умельцы так панталоны пригнали. А он, бедолага, думал, что в армии так и надо. Так и должно быть, чтоб неудобно. Чтобы человек в казарме и шагнуть мог по одному только приказу.
— Что же, разве его до сих пор не учили? — осторожно спросил Мадатов.
— Пополнение, — коротко бросил ему Бутков. — В гвардию, как и в армию, берут сразу же от сохи. Росту хватает, стало быть, годен. А нам с вами их на площадь вести, перед государевы очи. Вот...
Он сунул руку за отворот и выволок из-за пазухи сафьяновый кошелёк, туго набитый ассигнациями.
— Всё с собой забираю. Как в караул идти, всю оставшуюся казну — под мундир. Не ровён час примерещится что-нибудь императору, так хорошо, если только до крепости довезут. А вдруг много дальше?..
Он осторожно обернулся, проверить — не приблизился ли кто-нибудь с тылу, и наклонился, приложив губы почти к уху Валериана:
— Говорили мне люди знающие, будто бы матушка Екатерина вовсе не курносого хотела видеть после себя... Будто бы, напротив, оставила она царство внуку своему Александру. Да кто-то успел в Гатчину много раньше. Павел Петрович прискакал в Петербург и нашёл в кабинете императрицы два запечатанных конверта с приказами. И якобы один из них предписывал — арестовать великого князя и отправить его в дальнюю крепость...
Валериан сидел, словно окаменев. Голову не отворачивал, но лицо держал неподвижным.
— А ещё кое-кто, — жарко шептал Бутков, — сказал мне, будто бы не все эти приказы сгорели. Что будто бы матушка тот самый, главный, дважды успела продиктовать. И подписала, и скрепила своей печатью. И видели этот приказ важные люди...
— Я присягу давал, — пошевелил одними губами Валериан.
— И я давал, — обжигал ухо шёпот Буткова. — Только я сначала матушке присягал. Её воля мне много главнее... Думай, прапорщик, думай. Присяга присягой, а голова головой. Один раз шагнёшь не в ту сторону, и вся жизнь под откос вывернется...