IV
Валериан размышлял и пил глоток за глотком, другие офицеры опустошали бокал за бокалом. Мишка подливал ром в чашу, смачивал ромом же сахар. Картёжники упорно ловили удачу в тусклом свете полудесятка свечей, кто-то тихо перебирал гитарные струны. Принесли трубки, в палатке сделалось дымно и душно. Уже несколько раз просили раскрыть вход на время, обменять загаженный воздух на чистый, красносельский, вечерний.
Пару раз Мадатов порывался уйти, но оставался на месте. Что ему было делать в своей палатке, отсыревшей, пустой, изученной за несколько месяцев от конька до подрубленного нижнего края стенки?! Он слушал, как хрипловатый тенорок выводит забавную песенку, излияние страстного чувства такого же офицера, как сам поющий, как слушающие его прапорщики, поручики, капитаны. Валериан достаточно уже знал французский, чтобы разобрать хотя бы общий сюжет романса. Сидящие рядом с ним говорили, заглушая певца. Он поднялся, чтобы перебраться поближе к музыканту и к столу, за которым велась игра.
Игроки уже много раз меняли карты; отброшенные лежали на ковре в беспорядке, шуршали, путались под ногами. Как раз принесли новые. Кокорин взял колоду, сжал пальцами, так что бумажные наклейки лопнули с лёгким треском. То же повторили другие понтёры. Граф стасовал колоду точными, заученными движениями. Взял её сверху тремя пальцами, предложил снять.
Брянскому везло. Монеты от понтёров перетекали потихонечку в банк, кто-то уже взялся за мел, играл в долг, рассчитывая до побудки всё же вернуть утраченное.
Граф метал новую талию, игроки напряжённо следили за вылетающими картами, беззвучно призывая удачу повернуть и в их сторону.
— Атанде! — неожиданно крикнул Кокорин.
Брянский остановился и подождал, пока тот подберёт нужную карту.
— Вот эта! — Изрядно подвыпивший весельчак прихлопнул рубашку толстой, широкой ладонью. — Чувствую, душа моя, дашь ты мне сегодня, дашь!..
Он загнул угол отложенной карты, показывая, что увеличивает ставку вдвое.
— Давай, Брянский, прокидывай! Шевелись! Четырём королям служишь, чай не одному императору!
Мадатов улыбнулся не совсем, впрочем, понятной шутке и, нагнувшись, подобрал несколько карт, лежавших между ногами. Бородатый мужчина в нахлобученной набекрень короне, молодой человек с рыцарским мечом, который он вряд ли сумел бы даже поднять; бубны и трефы, шестёрки с десятками... Он сложил карты вместе и хотел было попробовать перебрать их, подражая искусному Брянскому. Но чья-то рука схватила его за кисть:
— Что вы ищете в моих картах, милейший?
Брянский перегнулся через сидящего рядом и держал Валериана на удивление крепко. А ведь ещё минуту назад казался изрядно пьян.
— Я? — растерянно отозвался Мадатов. — Ничего... Право же, ничего.
Он не понимал, чем же вызван неожиданный наскок.
Свободной рукой граф вырвал у него карты и кинул их за спину:
— Не играете сами, так не мешайте. Не подсматривайте чужие карты, даже отыгранные. Здесь свои правила, милый мой, никаким императорским указом не подтверждённые!
Обращение графа показалось вдруг Мадатову донельзя обидным:
— Я вам не милый и не милейший! Хотите обращаться по службе — мы в одном чине. Желаете по-другому — к вашим услугам я, дворянин, князь Мадатов!
— Ах, князь, — ухмыльнулся ему в лицо Брянский. — И с каких же гор прискакал к нам этот, с вашего позволения, титул?!
Мадатов, вскакивая, рванул обидчика на себя. Тот вылетел с койки, опрокинул стол, свечи, деньги, карты. Мигом оказался на ногах и замахнулся. Валериан успел отвести удар, но ещё раз подивился тому, как быстро двигается Бранский. Другой рукой граф умудрился всё же попасть в лицо, смазать хотя бы вскользь по губам. И тогда Валериан, разворачиваясь, швырнул противника через бедро, как привык бороться ещё в Чинахчи. Граф перевалился через койку, рухнул плашмя на понтёров. Кокорин кинулся помогать приятелю... Все были слишком пьяны, суетились, кричали.
Граф поднялся с видимым усилием:
— Я, милостивый государь, более с вами не обмолвлюсь и словом. Теперь беседовать будут одни секунданты. Я надеюсь, у вас найдётся в полку хотя бы пара друзей.
С помощью подоспевшего Мишки он двинулся к своей койке.
Валериан потирал запястье и проклинал себя молча за то, что вообще зашёл в чужую палатку. Но из этой ситуации выход оставался единственный. Он огляделся, пытаясь угадать, кто же согласится стать на его сторону.
Новицкий поднялся и протиснулся ближе к Мадатову:
— Я могу помочь вам, поручик.