Мадатов поморщился, но всё-таки выпил.
— Чем недоволен, гусар?! Всё Браилов забыть не можешь?
Несколько месяцев назад, так же в офицерской компании, Валериан рассказал, подвыпив, о неудачном штурме турецкой крепости, и о том, что знали многие, и о том, чему был одним из немногих свидетелей: вспомнил, как рыдал Прозоровский, какими словами утешал его генерал Кутузов.
— А Каменский под Шумлой лучше был? А?
— Он под Батином себя показал, — пробурчал упрямо Мадатов.
— Ты, — наклонился вперёд Ланской. — Ты потому Батин запомнил, что Мухтар-пашу сбил.
— У меня и за Браилов золотое оружие.
— Да?! Наверное, забыл, извини. Но всё это случаи твоей частной жизни. Может быть, и нашей — полковой. Армия же не одним нашим геройством сильна.
— Без нас она тоже не обойтись, — торжественно объявил подполковник Приовский.
— Верно. Но победа не только нашими орденами складывается. Вот давай, Мадатов, напомни нам — кто здесь был первый командующий?
Валериан ответил не сразу:
— Мы, седьмой егерский, пришли сюда при Прозоровском. Но он был не первый.
— Точно, гусар! Первым был Михельсон. Начал он в шестом году, а в восьмом умер. Потом уже пришёл Прозоровский. Года не провоевал — скончался. Сменил его князь Пётр Багратион. Дотянул до осени и — уступил место Каменскому. Этого мы уже знаем. Видели, слышали. Может быть, и молодец. В Швеции, говорят, был хорош. Здесь же, под Шумлой, обкакался, у Батина воспарил. Батин позже случился, значит, надежда была, что всё поймёт и управится. Но — заболел наш орёл. Как он, кстати, Новицкий?
— Повезли в Крым живого. Но очень плох он, Сергей Николаевич. Говорят, не знают, довезут ли.
Ланской снял кивер и перекрестился. Все последовали примеру полковника.
— Может, Господь и заботится о храбрых и молодых, только торопится призвать их к себе поскорее. Слишком торопится... Так вот теперь снова Кутузов. Он командовал корпусом у Прозоровского. Он брал с Суворовым Измаил. Он с посольством ездил в Константинополь. Он ещё при Потёмкине здесь начинал. А чем в Германии прославился, про то я лучше вас знаю...
— Аустерлиц? — попробовал съехидничать Ефимович.
— Тихо! — Ланской пристукнул кулаком по столешнице, свалив пару пустых стаканчиков. — Егошка! Службу, дьявол, забыл?! Мышей не ловишь? Водку в руках не чувствуешь?!.
Денщик командира Егорий подбежал к столу, прижимая к животу стеклянную большую бутыль, наполовину заполненную мутной жидкостью.
— Что Аустерлиц? Там — гений! Гений войны! А как же человеку с богами равняться?! Зряшное дело смертному спорить с богами... Или как там, Новицкий? Вот ротмистр нам расскажет, он всех греков с римлянами вдоль и поперёк изучил.
Новицкий вежливо улыбнулся, но промолчал. Когда-то, под настроение, он прочитал полковнику отрывок из своего перевода «Илиады». Но отнюдь не собирался разговаривать о Гомере в хмельной гусарской компании. Но Ланской и не ждал от него ответа, а продолжал тут же сам:
— Это чувствовать надо. Это, гусары, — страшно! Я, ваш командир, говорю вам, что и мне было страшно. Потому, что уже неизбежно! Потому, что, ещё начать не успев, понимаешь, что проиграл! А здесь — люди. Храбрые, умные, стойкие, но — только лишь люди. А Михайла Илларионыч — он хитрый! Он — лис! Он обведёт их, с ним мы, пожалуй, не пропадём! Давайте, гусары, разом! За нового главнокомандующего, старого и хитрого человека!..
II
— Нет, генерал, не уговаривайте, не соглашусь!
Кутузов сидел, отодвинувшись от стола, чтобы свободно было отвисшему животу. Генерал Ланжерон уместился на лавке, скрестив руки на эфесе поставленной стоймя сабли.
— Вспомните — сколько раз за все годы кампании армия приступала к турецким укреплениям. И что же? Даже те, что удавалось забрать, отдавали неприятелю, только лишь начинались зимние холода. Сколько людей под Браиловым положили, потом всё-таки взяли. Князь Багратион взял. И что же — снова ушли за Дунай, снова на стенах турки.
Вы предлагаете храбро идти на Шумлу. Скажу вам — государь тоже хотел бы видеть армию за Балканами. Нависшую над Стамбулом. Остановка за малым — надо перейти горы...
Ланжерон держал лицо неподвижным, но маленький человечек, свободно живший внутри затянутого в мундир тела, уже во весь голос смеялся. Он знал, что Кутузов нерешителен, но до сих пор не подозревал, что генерал от инфантерии боязлив до такой степени.
— Ваше высокопревосходительство! Отдохнув на зимних квартирах, армия способна взять даже эту неприступную крепость. Я был там вместе с графом Каменским. И убеждён — ещё один приступ, и гарнизон бы вывесил белый флаг. Сил у них уже не хватало.