Повернувшие голову увидели на высотке, за каре седьмого егерского хорошо знакомую им фигуру — тучного старика на серой лошади.
— Гусары! — прогремел полковник Ланской; приподнявшись на стременах он неотрывно следил за движениями турок, выбирая время и место удара.
И вдруг, полуобернувшись в седле, закричал неожиданно высоким, дребезжащим, почти умоляющим голосом, какого Валериан ни разу не слышал:
— Ребята! Не осрамите! Бог и государь с нами! — И сразу, перейдя на привычный командный тон: — Полк! К бою! Марш!
Боевым порядком, двумя линиями, александрийцы выехали на открытое место. Довернули ещё левый фланг и двинулись сначала шагом, потом рысью. Трубы протрубили «поход», и эскадроны потекли прибавленной рысью, готовясь к переходу в галоп.
Увидев надвигающийся сверху свежий гусарский полк, анатолийцы несколько растерялись. Кто-то повернул обратно, кто-то попытался обойти егерей Земцова. Ещё раз хлестнули неприятеля залпами четыре фаса каре; стрелки, засевшие наверху, тоже тратили патроны быстро и с толком.
Турецкий паша снова собрал под руку несколько тысяч всадников и повёл их наверх, навстречу полку Ланского. По турецкому обычаю, его люди расходились на скаку полумесяцем, намереваясь обхватить гусар с флангов, смять, изрубить русскую конницу, пользуясь преимуществом в скорости и количестве.
И в этот момент толстый, одноглазый, обливающийся потом старик на серой лошади поднял правую руку, помедлил и — опустил.
Повинуясь сигналу, сверху с таким же лихим воем и гиканьем покатились, уставив пики, два засадных казацких полка. А следом уже налетали успевшие перестроиться белорусские гусары, драгуны-кинбурнцы, да ещё те казаки, что тоже попали под первый страшный удар анатолийской конницы.
И тогда-то отчаянные наездники Мехмета Чапан-оглу дрогнули и показали русской кавалерии спины...
II
Генерал Ланжерон нашёл главнокомандующего лежащим на раскалённой земле.
— Ваше высокопревосходительство! — Граф спрыгнул с коня и наклонился над Кутузовым. — Турки бегут. Ахмед-бей отступил в лагерь, даже не попытавшись защитить ретраншемент. Мы вошли в укрепление, не потеряв ни одного человека.
— О-ох! — простонал Михаил Илларионович. — Ох, не могу, граф! Какая жара! Просто весь жир вытопило из старика... Сколько же оставили до того?
— Сотен пять.
— Много. Турки?
— Не менее четырёх тысяч. Убитыми, думаю, полторы...
— Мало... Что смотришь, граф, — служил, чай, с Суворовым? Помнишь, как генералиссимус приговаривал — что их жалеть, они же басурмане!.. Помоги-ка подняться...
Ланжерон обхватил обеими ладонями пухлую руку и потянул. Кутузов, кряхтя, сел, привстал на колено, потом кое-как взгромоздился на ноги. В нескольких шагах спешившиеся казаки ставили временное укрытие командующему: связали несколько пик и закидали каркас подобранными турецкими знамёнами.
— Пойдём-ка, милый, в палатку. Ух, как жарит, просто моченьки нет...
Только зайдя под полог, командующий полностью расстегнулся и обтёр платком шею, заплывшую жирными складками.
— Каковы тебе показались анатолийцы? Я-то сперва думал — сомнут всех.
— Отчего ж не отъехали, Михайло Илларионович? Ведь они прямо на вас поскакали.
Кутузов взглянул искоса на Ланжерона и хитро прищурил здоровый глаз:
— На меня, голубчик, так же и государь покойный скакал. Павел Петрович. На манёврах в Красном селе увидел, что стою на самом виду без охраны, и решил взять в плен двумя эскадронами. Примчался весь в нетерпении. А у меня, видишь ли, полк егерей в лесу был упрятан. Так же и здесь. Егеря да гусары. Вот тебе и Ахмед-паша... Далеко, говоришь, убежал?
— Верстах в пятнадцати лагерь его поставлен. Теперь, думаю, самое время атаковать. И нет армии у султана.
Кутузов потупился. Ланжерон тоже замолчал, снял шляпу и расстегнул воротник. Он давно воевал с турками, должен был, казалось, привыкнуть к местному климату, но сегодняшний день выдался до невозможности жаркий.
— Нет, граф, атаковать лагерь турецкий мы с вами не будем. — Кутузов поднял голову и спокойно встретил изумлённый взгляд командира первого корпуса. — В укреплении турки дерутся насмерть. И фортификацию они знают неплохо. Даже если и ворвёмся невзначай за стены, сколько же народу перед этим положим?! А?!
— Это же война, ваше высоко...
Кутузов махнул рукой:
— Умирать, граф, тоже надобно с толком. При таком соотношении сил нам разменивать солдат не резон. С каждым убитым мы слабеем гораздо больше. Нам же других не пришлют. У нас с вами всего-навсего четыре дивизии да на тысячу вёрст границы!.. Ну даже погоним мы с вами визиря. Ну запрётся он опять в Шумле. И что же дальше? Вспомните, граф, ведь каждый год у нас с турками прямо одно и то же. Поколотим и отойдём... Поколотим и отойдём... А государь император торопит. Нам уже не до Константинополя, граф. Нам мир нужен быстрый и по возможности прочный. На две стороны воевать сил у нас никаких не найдётся...