Граф Ланжерон выпрямился, всем видом показывая, что готов повиноваться приказу, даже такому, с которым и не согласен.
— Отряд генерала Маркова так за рекой и оставим. Несколько тысяч сможем довольствовать, а они там некоторыми диверсиями охладят пыл моего старинного друга. То же и дивизия Засса под Виддином. Пара стычек — и храбрый Измаил-бей до самой весны притихнет. Турок из лагеря визирского выведем в окрестные сёла и оставим там под малой охраной. Сейчас они совсем безопасны. Пока ещё отоспятся да отъедятся... Остальную армию отводим на винтерквартиры... Я уезжаю в Бухарест, туда приехал Галиб-эфенди, там ведутся переговоры, надо их подтолкнуть...
VII
Турки шли из лагеря сплошной вереницей. Тощие, измождённые, едва ковыляя, еле переставляя не гнувшиеся, распухшие ноги. Специальные команды, отряжённые в помощь врачам, обходили лагерь, отыскивали «кротовые» норы, вырытые несчастными. Искали по виду, а пуще всего по запаху. Смрад шёл из каждого такого жилища, смрад стоял над лагерем бывшего войска, выдержавшего страшную трёхмесячную осаду, голод, холод, постоянную бомбардировку.
Три месяца — с августа почти по декабрь — русская артиллерия осыпала скованного неприятеля чугунными и каменными ядрами. Отвечать те не могли, поскольку пушки с собой перевезти не сумели, а оставшиеся на правом берегу захватила кавалерия Маркова. Говорили, впрочем, что последние недели турки вовсе не прятались, даже услышав прилетающие снаряды. Казалось, им лучше умереть быстрой смертью, чем ждать, пока прикончат голод, холод, дизентерия.
Обнаружив очередное логово, санитары раскидывали примитивную крышу и пытались поднять обитателей на ноги. Кто мог — уходил, вливался в толпу отправленных на «сохранение». Кого не удавалось заставить встать ни уговорами, ни криком, ни оплеухами, тех перекладывали с земли на носилки, чтобы впоследствии переправить через Дунай и отдать великому визирю. Мера столь же выгодная, сколь и гуманная. Несколько тысяч больных и раненых должны изрядно озаботить Ахмед-пашу...
— И зачем нас только сюда пригнали, — проворчал полковник Ланской. — Это уже не армия, это уже не сила.
Александрийский гусарский, вытянувшись в линию поэскадронно, отгораживал сдавшихся турок от линии берега. Валериан тоже подумал, что такая предосторожность излишня. Вряд ли у кого-нибудь из этих людей обнаружилась бы даже не сила, а душевная энергия, воля к сопротивлению. И ятаганы свои, и длинноствольные ружья, пистолеты с изукрашенными рукоятями они оставляли на месте безропотно, желая лишь унести с собой личные вещи, ну и, разумеется, ноги...
— Тут и одного твоего батальона вполне бы хватило, — продолжал негодовать Ланской. — Да что батальон? Фому Чернявского показать, и вопросов уже не будет...
Мадатов, ещё в чине майора, командовал уже батальоном вместо подполковника Ефимовича. Андрею Александровичу прострелили грудь, бедро, руку, когда гусары схватились с турецкой конницей, ещё пытавшейся защитить лагерь у Рущука. Батальонного отправили в Яссы, в главный госпиталь армии. Новицкий сопровождал его до места, а вернувшись, сказал, что опасности для жизни, кажется, нет, но лечиться придётся долго. И Ланской, не раздумывая, сделал представление командиру корпуса — назначить на свободное место отличившегося уже эскадронного. Ланжерон тут же приказал подготовить приказ и подписал его сей же час.
Валериан, верхом на Пробе, стоял рядом с Ланским и мрачно рассматривал ковыляющих мимо турок. Никакой жалости к ним он не испытывал. Это были те же самые люди, что лишь несколько десятилетий назад железным плугом взрыли всю его родину — от Еревана до Шушикенда, от Лори и до Аракса. Наверное, не те, но точно такие. Случись им сегодня взять верх, и никто из гусар не прожил бы более часа. То есть некоторые продержались бы, наверное, много больше, при этом отчаянно завидуя тем, кому повезло умереть сразу.
— Смотри-ка, майор! Как у длинного-то глазищи горят! Ох, чувствую, добрался бы он до меня, зубами бы перегрыз!
Ланской, ухмыляясь, кивнул на высокого плечистого юзбаши. Тот шёл сам по себе, в отличие от товарищей, обнимавших и поддерживавших друг друга. Держался по возможности прямо, хотя и подволакивал правую ногу. Смотреть он тоже старался перед собой, но иногда, не удержавшись, выпускал исподлобья огненный, ненавидящий взгляд.