— Этот — да! Этот — противник! И голодом его не сломили, и раной... А что, Мадатов, вот отлежится, откормится и снова выедет в поле. Опять будет драться, как тогда под Рущуком, помнишь?
Валериан, разумеется, помнил страшную, отчаянную атаку сипахов Чапан-оглу. Он тоже не понимал, какая нужда командующему сохранять жизнь людям, что через несколько месяцев будут стрелять, рубить, жечь, вешать, сажать на кол...
И он, в общем, не удивился, увидев, что полковник медленно потянул из ножен саблю. Только подумал, что за такое самовольство одним разжалованием, пожалуй, и не отделаешься.
— Полк! — Ланской привстал и оглянулся. — Сабли вон!
Громыхнула сталь, и тут же сделалось тихо. Турки остановились. Кто-то попятился, кто-то закрылся в страхе руками. Высокий офицер развернулся грудью к александрийцам и набычился. Мадатов видел, что ему уже совершенно безразлично, что готовит ему ближайшее будущее. Человек этот просто устал. Устал так, что перестал бояться чего-либо. Даже жизни, а тем более смерти.
— Слушай! — загремел Ланской. — На краул!.. Смирно!..
И отсалютовал саблей, глядя в глаза юзбаши.
Изумлённый Валериан всё же успел повторить приказ командира, вздёрнул саблю перекрестием на уровень подбородка и опустил в сторону по плавной дуге. Единым звуком взвыли трубы и громыхнули литавры.
Турок выпрямился, развернул плечи и неожиданно отдал честь русскому командиру совершенно по-европейски. Потом повернулся и двинулся дальше, стараясь держаться ещё прямее, шагать ещё чётче. И другие уже попытались двигаться более собранно, поднимать голову выше, смотреть осмысленнее и жёстче.
— Полк! — уловил Валериан голос, доносящийся слева, где, он знал, стояли таким же заслоном егеря генерал-майора Земцова. — На краул!..
Мимо гусар, егерей, казаков, гренадеров, улан проходили остатки армии Блистательной Порты. Те самые воины, перед которыми несколько веков дрожали страны Азии и Европы. Быстрые, отчаянные рубаки, страшные в нападении, упорные в обороне. Неприятель побеждённый, но не примирившийся. Противник, делавший честь армии, что сумела всё-таки одержать над ним верх...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
I
Артемий Прокофьевич Георгиадис приехал к Кутузову рано утром. Командующий принял его в халате, усадил рядом с собой на цветастую оттоманку.
— Его величество недоволен, — начал граф без обиняков. — Спрашивает, почему, мол, перенесли переговоры в Бухарест. Кишат здесь шпионы французские, австрийские, турецкие и прочее, прочее...
Услышав об императоре, Георгиадис почтительно наклонил голову.
— Я ответил министру, что выговор заслужил, но выбрал столицу Валахии не случайно. В лесу спрятаться проще, чем на открытой равнине. — Он придвинулся почти вплотную и резко понизил голос: — Наш человек, уверен, может уже сообщить нечто существенное. Надобно с ним повидаться не-за-мед-ли-тель-но...
Последнее слово генерал выделил, растянув его по слогам.
— В Шумле, ваше высокопревосходительство, было не в пример проще. Он должен был общаться со мной просто по долгу службы. Здесь же ему надлежит постоянно быть при посольстве Порты.
— А было бы просто, государь мой, я бы к вам и не обратился. Послал бы адъютанта, попросил приехать господина... прямо сюда.
Оба встретились глазами и улыбнулись. Сама мысль пригласить нашего человека в резиденцию главнокомандующего Дунайской армией показалась собеседникам уморительной.
— Надобно приискать место, куда бы он мог приезжать, не вызывая никаких подозрений. Дом человека знатного и богатого, где всегда можно отыскать тёмную комнатку для приватной беседы.
— Ищите. — Кутузов прижал руки к животу, показывая болезненный приступ, и поднялся.
Артемий Прокофьевич тоже вскочил, едва ли не быстрей генерала.
— Ищите, но поскорее. Обратитесь к генералу Ланжерону. Некий боярин, помнится мне, оказывал графу услуги известного рода...
Утром следующего же дня Георгиадис с Новицким бок о бок пробирались верхом по узким, кривым улочкам Бухареста.
— Нужен нам сейчас, господин ротмистр, некто Константин Самуркаш, потомок старинной валашской фамилии. Хвастает, будто среди его предков числится и знаменитый воевода Влад Цепеш. Тот, что основал сей замечательный город.
— Пыльно здесь, Артемий Прокофьевич, шумно. Холодно и грязно до омерзения, — Новицкий потянул воздух носом и сморщился.