На лице Грифа появилась радостная улыбка, согревшая ей душу, но от взгляда не скрылось, как его безмятежность словно ветром сдуло, и он продолжал улыбаться натянуто, по привычке держа лицо даже перед ней. Прижав маленькую принцессу ближе к себе, он повернул ее и склонился, делая так, чтобы их лица были на одном уровне.
— Слышала, Эли? — произнес он тихо, будто бы раскрывая какую-то тайну. — Мама скоро придет, — девочка повторила несколько за ним «мама», и он грустно улыбнулся, потрепав ее по мягким серебряным прядкам. — Знаю, ты скучаешь по ней не меньше меня… — выдохнув, он задумчиво помолчал с минуту, продолжая неосознанно гладить дочь по волосам.
— Милый, ты устал с дороги, — не дав ему полностью впасть в раздумья, Дейн подошла и протянула руки к ребенку. — Иди отдохни и поешь.
Немного замявшись, он отдал ей девочку и встал, потягиваясь. Помассировав пульсирующие виски, Эйгон сфокусировал взгляд на них и благодарно кивнул, прежде чем уйти.
Отмокая в приятно-горячей воде, он чувствовал то, как каждая клеточка тела расслаблялась, а боль потихоньку отступала, оставляя после себя лишь тягучую усталость. Глаза слипались, и он едва ли мог думать, но все же не давал себе заснуть. Велика была вероятность, что «Луноликая» прибудет в порт уже сегодня, и Таргариен хотел лично встретить жену, по которой успел сильно истосковаться за почти два месяца. Братца и Неда, конечно, тоже не хватало, но больше всего он желал вновь увидеть жену, обнять и прижать к себе, поцеловать в родные губы, почувствовать учащенное биение ее сердца…
Время, проведенное без нее, стало испытанием для него не только в плане отсутствия ее моральной поддержки, но и в том, что Арья действительно выполняла очень много дел при дворе. Конечно, леди Санса и Эшара пытались восполнить ее место, и у них даже получалось, но Эйгону все равно жутко не доставало любимой. Если первую неделю он был слишком занят родственными разборками с дорнийцами, больше напоминавшими бой в змеиной яме, то после начал впадать в уныние под тяжелым грузом переживаний, снежной лавиной падавших на его горячую голову. Он дал слабину и жалел об этом, но без ее поддержки Таргариен больше не представлял жизни. Даже когда они были в ссоре, сам факт того, что она была рядом, придавал сил не сдаться и твердо идти по сложному пути. Эйгон привязался к ней настолько сильно, не заметив этого, был зависим от нее, что одновременно и причиняло огромную боль, и делало его неимоверно счастливым.
Несколько раз он порывался полететь на Драконий Камень, только вот совесть не позволяла бросить столицу просто так и, если быть честным с самим собой, Гриф не был готов встретиться с ней после всего, что произошло. Слишком много усилий было приложено, чтобы сохранить беременность Элии в секрете, и он совсем не доверял себе, зная, насколько легко Арье удавалось прочесть его по одному взгляду, а стоит ей только заподозрить что-то, то будет делом времени, когда она выпытает правду. Король и сейчас-то не был уверен в собственных актерских способностях, но желание скорейшей встречи с его королевой пересиливало этот страх.
Меньше двух месяцев, а ощущалось, как целая вечность. Наверное, из-за того, что он только и делал, что занимался вечными самокопаниями, едва ли просыхая, и даже на заседания Совета приходил навеселе. Хотя, другие, скорее, считали его поведение нормальным: особенно утром и днем, когда он занимался государственными делами. Стоило ему немного протрезветь, как парень сразу же превращался в унылое нечто, готовое целыми днями просто лежать и не выходить из комнат, наслаждаясь той щемящей болью, что засела в душе, как следствие собственной глупости и ханжества. Эйгон умел страдать ничуть не хуже, чем веселиться, и это часто пугало его самого.
Для того, чтобы не вызывать подозрений, он усиленно налегал на алкоголь, и это действительно помогало, но, когда он перебарщивал, то не мог следить за потоком мыслей и начинал говорить без остановки, что, конечно же, привлекало ненужное внимание. Эшара и Джон успели надоесть Грифу своими постоянными нотациями, а Коннингтон и вовсе не желал униматься, почти каждый день капая ему на мозг и причитая, что так больше не могло продержаться, а один раз и вовсе оборонил фразу, приведшую Таргариена в ярость. Честно говоря, он не помнил ее точной формулировки, но суть сводилась к тому, что излишняя привязанность к Арье делала его слишком уязвимым, и, вообще, видите ли, он, несносный такой мальчишка, неуправляем, капризен до жути и думает только тем, что у него промеж ног.
Злили не сами слова, а то, что они были правдивы. По крайней мере, именно такое впечатление он производил по поступкам. Джон, как всегда, уткнул его лицом в собственное дерьмо, и Эйгону не оставалось ничего другого, кроме как признать свою несостоятельность. Подумать только, ему миновал двадцать шестой год, он правит этой страной больше шести лет, у него борода подлиннее, чем у самого Коннингтона, а он только и делает, что разгребает последствия собственных ошибок. Гриф и сам не понимал, как он окончательно не угробил свой брак и, более того, даже смог восстановить его, но, невзирая на упреки названного отца, он не считал любовь к Арье проявлением слабости, ведь она все это время давала ему силы и позволила проделать столько дел, на которые его предшественники потратили бы с десяток лет.
Да, он нуждался в ней и не стыдился этого. Теперь, после стольких испытаний и долгой разлуки, он наконец осознал то, чего раньше не видел, и не собирался больше отпускать ее. Иногда, раздумывая над всем, он благодарил судьбу и свою удачу за то, что она полюбила его и стала ему женой. Пожалуй, Арья была даже слишком хороша для него, и король до сих пор задавался вопросом: как она вообще могла полюбить такого раздолбая, как он?
Возвращение домой, встреча с дочерью и скорое прибытие жены подняли настроение, и сейчас он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за прошедшие недели. Вымывшись до чиста, Эйгон вышел из успевшей порядком поостыть воды и босыми ногами прошлепал из солярия в спальню. Он был слишком расслаблен, чтобы обращать внимание на что-то, кроме координации собственных движений: мраморные плиты были опасно-скользкими, и ему не хотелось стать королем, который умрет самой глупой смертью. Едва ноги коснулись пушистого ворса мирийского ковра, Таргариен облегченно выдохнул и протяжно зевнул, потягиваясь всем телом. Хотелось просто так лечь и заснуть, даже не надевая ничего, но, ощутив приятный тонус в мышцах, он отбросил подобные мысли. Собравшись стянуть висевшее на бедрах полотенце, Гриф краем глаза заметил какое-то движение слева и напрягся, прислушиваясь к звукам: ничего не было. Тихо хмыкнув себе под нос, парень отвернулся, намереваясь, наконец, одеться, но чьи-то руки быстро накрыли его глаза, и он ощутил легкое прикосновение к правой лопатке, от которого по телу пробежалась дрожь.
— Угадай кто я, — шепнул знакомый голос, где-то в районе его плеч.
— Дорогая, это немного по-детски, не находишь?.. — хмыкнув, Эйгон собирался обернуться, но внезапно усилившаяся хватка не позволила ему этого.
— Угадывай давай, — отчеканила девушка, больно скрутив его руку.
— Ладно-ладно! — охнув от боли в руке, он попытался выпрямиться и слегка кашлянул. — Это ты? — невинно спросил Таргариен, буквально ощутив то, как жена начинает вскипать.
— Кто — я?
— Ну… — поморщившись от очередного укола боли в предплечье, парень выдохнул. — Скажем… та, что украла мое сердце? — шутки она, как всегда, не оценила.
— Имя, — потребовал голос, и ему не оставалось ничего другого, кроме как сдаться.
— Арья.
Из-за спины послышался удовлетворенный хмык, и его, наконец, отпустили. Быстро обернувшись, Гриф заключил ее в кольцо рук, и та смущенно ойкнула, когда полотенце, не выдержавшее таких изощренных пыток, медленно спикировало на пол. Эйгон же и вовсе не обратил внимание на подобное недоразумение и, не стесняясь собственной наготы, обнимал ее так, словно бы желая слиться воедино. Он еще тихо шептал какие-то нежности и целовал ее везде, куда мог дотянуться, как-то умудряясь при этом не выглядеть глупо.