На аэровокзале мы зашли в буфет и, как это бывало в моей прошлой лётной жизни, выпили за знакомство и за предстоящую работу. Рейс был поздним, самолёт после взлёта влез в стоявшую над Москвой густую облачность и, подрагивая на воздушных ухабах, начал набирать высоту. Знакомые по прежней работе пилоты пригласили меня в кабину, знакомая стюардесса принесла нам ужин.
Меня стали расспрашивать, чем я занимаюсь. С тем чувством, с каким, наверное, поглядывают на блаженных, они слушали мой рассказ о Чингисхане, Банзарове, о шаманах и ламах, немного оживились, когда я вспомнил про прыгнувшую в тайгу отважную женщину. Пилоты изредка снисходительно кивали мне головой: мол, кино — как игрушка для детей, посмотрели, разобрали и забыли. Разве можно сравнить с ним лётную работу? Нет, конечно, не сравнишь.
Когда летишь навстречу солнцу, то ночь, не успев настать, быстро сдаёт права новому дню. Небо, точно огромный серый чехол, начинает сползать за самолёт, и вот прямо по курсу, как из невидимого гнезда, уже вылупился красный, будто снегирь, пушистый шарик и по восходящей дуге, набирая яркость, побежал по лобовому стеклу вверх.
Под привычный равномерный гул турбин я мысленно ходил по местам своего детства, сидел у таёжных речушек, заезжал на маленькие аэродромы. И всё это я показывал Саяне. В том сценарии, который мне предложила жизнь, своё я уже нашёл.
Вскоре показались Саянские горы. Мне представилось, что там, внизу, по воле Чингисхана остановился на ночёвку и застыл на все времена огромный табор; с высоты полёта скалистые островерхие вершины напоминали не то застывшие волны, не то серые кибитки кочевников, холодными ужами расползались от них реки, от которых выгибались к вершинам зелёные пологи тайги. Справа от линии полёта, у самого горизонта, я отыскал двугорбую вершину Мунку-Сардыка. К нему приближалась огромная грозовая туча; судя по всему, там, над Саянами, хлестал дождь.
Это там во сне я видел Жалму. Теперь её образ я возвращал на родину, пусть живёт там, где ей положено было обитать и не тревожить сны другим людям. Где-то в той же стороне, на степном аэродроме, в одиноком доме жил мой бывший командир Шувалов. Сколько сил в своё время мне пришлось приложить, чтобы сохранить этот аэродром. Его хотели застроить кемпингами для туристов, потом построить на нём пилораму, которая пилила бы лес для Китая. Перед отъездом в Москву, будучи командиром отдельной эскадрильи, я уговорил Шнелле взять аэродром на свой баланс. Тот согласился: расходов почти никаких, а место удобное, для богатых западных туристов — сущий рай. На место начальника я предложил Шувалова.
И эта просьба была удовлетворена. Теперь каждый день Шувалов открывал радиорубку и сообщал техническую годность и погоду на аэродроме, хотя видимость здесь была одна и та же — миллион на миллион. Кроме степных орлов и ворон, сюда уже давно никто не летал, и Шувалов, по сути, работая без зарплаты, используя деревянный домик аэропорта для личного хозяйства, продолжал держать кусок ровной степи в исправном состоянии. Летом у него останавливались богатые туристы, за которыми прилетал вертолёт, чтобы отвезти их в город. Услышав, что я лечу к нему в гости со съёмочной группой, Шувалов сказал, что примет нас в любую погоду.
— У нас здесь как раз намечается Сурхарбан. Так что приезжай — погуляем, — сказал он.
В аэропорту нас встретил Саня Корсаков. Разглядывая морщины в уголках глаз и похлопывая друг друга, мы обнялись. Он сообщил, что Саяна, оставив у Корсаковых своего младшего сына, с группой московских школьников уехала в верховье Иркута.
Мы забросили в «газик» свои вещи и через несколько минут уже мчались по Монгольскому тракту. По пути то и дело останавливались: сначала в Култуке, где купили копчёного омуля, потом у Быстрой; там, на берегу этой таёжной реки развели костёр и попили чаю. Лишь вечером наконец-то добрались до Ниловой пустыни, где теперь обитал Саня. Встретила нас симпатичная, лет сорока, бурятка. Я догадался, что это Санина жена. Рядом с ней улыбался мне Саянин Мишутка.