Бывало, по первому снегу мы выходили к тракту, чтобы на попутной машине, укрывшись фуфайками, добраться до дома. Но озноб и ломоту в теле снимали горячий чай и быстрый сон, а наступившее утро давало новые впечатления, где каждый день был как сотворение мира.
Я хорошо помнил то время, когда отец, с такими же, как и он, мужиками, уезжал в Монголию, они нанимались перегонять стада овец и яков до станции Култук. Старшим в артели скотогонов был Бадма Корсаков, он хорошо знал не только русский, но и монгольский язык. Когда я подрос, в те перегоны вдоль Иркута по Тункинской долине отец начал брать и меня. Почти двести километров на лошадях мы медленно двигались по степи и тайге, ночевали у костра, ночью из ружей палили в воздух, отгоняя от скота волков и медведей. Я настолько сроднился с той походной жизнью, что зимой после школы бежал в артельную хомутарку, которая была при конюшне. Мне нравился терпкий запах войлочных попон, я любил заглядывать в большие и умные глаза коней, ловить в них своё отражение и считал, что умнее и красивее лошади нет на земле животного. Частенько мы забегали в конюшню, чтобы нагрести в кормушке горсть овса, бросали его на раскалённую плиту и в той же хомутарке, вместо семечек, грызли пахучие зёрна. Так лошади делились с нами своей едой.
Отсюда, из Москвы, та, временами голодная и нелёгкая, жизнь выглядела совсем иначе, чем была на самом деле. Однажды, когда уже не было отца, мы с моими сестрами зашли в тайгу, где я знал хорошее ягодное место. Но, сделав нелёгкий бросок в двадцать километров, в тот же день были вынуждены вернуться обратно. Весной на ягодный цвет упал заморозок и сделал бесполезным наш дальний путь. Усталые и смурные, мы явились к Бадме Корсакову. Выслушав нас, он поинтересовался, отдали ли мы дань хозяину тайги Баян-хангаю, и, получив отрицательный ответ, прищурив узкие глаза, начал сочувственно цокать языком. Тем же вечером он обмакнул безымянный, как говорили, самый чистый у человека, палец в стакан с водкой и брызнул им на три стороны, отдав дань хозяину здешних мест.
На другое утро Бадма позвал приехавшую на летние каникулы шестнадцатилетнюю дочь, красавицу Жалму, и сказал, чтобы она сводила нас к Иркуту, где лет десять назад был пожар, и там, по словам старого бурята, обязательно должна быть ягода, поскольку туманы от реки и близкая вода оберегли брусничник от весенних заморозков.
Жалма, по-бурятски — царица, была старше меня на два года. Она слыла самой отчаянной девушкой во всей долине. Её побаивался даже сын директора рудника Болсан Торбеев, который верховодил над всеми окрестными мальчишками. Своё прозвище он получил после одного случая, когда ещё мальчишкой заблудился в тайге.
Стояла осень, было уже холодно, ночью термометр опускался ниже двадцати градусов. Спичек у Болсана с собой не оказалась, но он не растерялся, отыскал тарбаганью нору, выгнал из неё грызуна и заполз туда сам. У тарбагана в норе была толстая подстилка из мха, и Болсан благополучно скоротал в ней ночь. Вот за этот подвиг его и прозвали Тарбаганом, а вскоре прозвище прилипло ко всем Торбеевым.
Болсан учился с Жалмой в одном классе, был широк и крепок и приобрёл известность тем, что почти всегда побеждал на скачках, которые проводились во время бурятского конно-спортивного праздника Сурхарбана. Из местных никто не смел ему перечить, понимали: задевать силача — себе дороже. Единственная, кто соперничала с ним на скачках, была Жалма. Глядя, как она летит по степи на скакуне, я думал, что, наверное, она могла бы так же легко летать на самолёте. При виде девушки широкое, как блин, лицо Торбеева становилось ещё шире, а сам он рядом с нею — вдруг суетливым и услужливым. Видя, что и я часто пропадаю у Корсаковых, Тарбаган, спрятав глаза в щёлки, вроде бы простодушно спрашивал меня при встрече:
— Что, Гриша, у бурятки всё в порядке?
— Катись ты к себе в нору, — огрызался я.
— Но-но, ты мне поговори ещё! Сейчас я тебя самого запихаю туда, — говорил он и, точно кувалдой, отвешивал смачный подзатыльник.
— Болсан — тарелка, рыба мелка! — кричал я, отлетев в сторону.
Я был легче и быстрее Болсана, и это спасало меня от скорой расправы Тарбагана.
Жалма как могла утешала меня. Она, если я являлся к ним с кровоподтёком, доставала медный пятак и прикладывала к синяку.