В детстве меня учили одному, но в жизни пришлось делать совсем иное. «У каждого своя судьба. Тот, кто научился управлять конём, может управлять не только своей семьёй, но и другими людьми», — слышал я от Бадмы Корсакова. Ухаживать за лошадьми меня научили буряты, отыскивать таёжные тропы — отец, управлять самолётом — уже другие люди. А вот управлять своей семьёй я так и не научился. «Впрочем, этому научиться нельзя, — думал я, вспоминая свою семейную жизнь. — Здесь чужой опыт — это даже не чужое пальто, которое можно поносить и выбросить». Как и любая болезнь, у каждого она протекает по-своему, хотя я долго делал вид, что её просто не существует. Но она всё-таки дала о себе знать.
Я начал читать лекции, писать сценарии, которые, впрочем, никто не заказывал; большой город, который я чаще видел с высоты птичьего полёта, открывался мне неохотно. В жизни всё надо делать вовремя; сделав крутой вираж и отодвинув от себя авиацию, я сел не на коня, а на упрямого осла, который, казалось, совсем не понимал, чего от него хотят.
Незаметно я начал замыкаться в себе. Всё прежнее, заманчивое и привлекательное, начало гаснуть, отодвигаться в сторону, пока однажды не понял: ещё немного — и заступлю за ту грань, откуда уже не будет возврата.
И тут как нельзя кстати раздался телефонный звонок Потоцкой…
Оксана позвонила мне через неделю и предложила написать сценарную заявку и синопсис предполагаемого фильма.
— Но я жду от вас сценарий, — сказала она. — Бурятский эпос, мифы, легенды, старатели, археологи, шаманы, ссыльные, пропавшие экспедиции. Вам, как человеку, выросшему в тех краях, это должно быть близко. Зритель любит, когда на экране интересные судьбы и лихо закрученные сюжеты. Не тяните! Давайте завтра пересечёмся, я привезу договор и выдам аванс.
Потоцкая уже не обхаживала меня, а разговаривала со мной как с нанятым на работу сотрудником. Я подивился произошедшей метаморфозе, но потом подумал, что иного ждать от киношников не приходится. У них, как правило, время — деньги. И, не откладывая дело в долгий ящик, сел за компьютер. Но работа не шла. Моих детских и лётных впечатлений было явно недостаточно для такой серьёзной работы.
И тут мне в голову пришла мысль рассказать о лётчиках, которые летали по санзаданиям, о женщине-враче, прыгнувшей на парашюте к пострадавшим в тайгу. Я сообщил об этом Оксане.
— Замечательная идея, — подумав, отозвалась она. — Если всё это будет происходить на фоне тайги, Байкала и живущих там аборигенов. Надо найти ту героическую женщину.
Отыскать ту самую было сложно, с тех пор прошло почти тридцать лет. В этом деле мне помочь мог только Саня Корсаков. Но его я не видел уже целую вечность.
— И было бы совсем неплохо воспроизвести прыжок на парашюте в тайгу, — сказала Оксана. — Но где сегодня найдёшь таких женщин, которые могут сигануть в тайгу?
— Думаю, такие найдутся, — ответил я.
— Хорошо, пишите сценарий. Ещё подумайте о золотоискателях. Мы бы могли сделать эту линию главной. Да и зачем искать? Есть Михаил Доржиевич Торбеев, колоритная фигура, почётный президент «Востокзолота».
О золотоискателях писать не хотелось; в своё время я насмотрелся на этих искателей приключений, которые, поймав маленький фарт, буквально сходили с ума. Каждый год они уходили в тайгу, чтобы обобранными и ободранными вернуться назад. А обдирали их свои же. Артель Торбеева собирала золотые сливки, а перспективную, годную для переработки золотосодержащую породу валила в отвалы, где оставались ещё десятки тонн драгоценного металла. Вот к ним-то и стремились «чёрные копатели», пытаясь на этих отвалах что-то отмыть для себя. Но разве мог лоток старателя соперничать с драгой?
Отец старался не брать меня на золотодобычу, говорил, что это не детское дело. Но я всё равно ездил и смотрел, как старатели бьют шурфы. Глубина колодцев колебалась от шести до десяти метров. Меня поражали фанатизм и упорство золотоискателей. Особенно тяжела была работа зимой, когда в мёрзлой земле надо пройти первые метры. Вскопают шурф, пройдут десять метров, дойдут вроде бы до золотоносной породы, а золота там ни грамма. С отцом в бригаде работал Бадма Корсаков. Остатки промытой породы Бадма рассматривал на солнце и выносил свой приговор.
— Делов нема, муха какал, — говорил он и смеялся во весь свой беззубый рот.
И снова через себя бригадир или самый фартовый рабочий кидали кайлу. Где кайла воткнётся, там и начинали копать новую яму. Инструменты были как во времена Чингисхана: кирка, лопата, лом. Недаром отец говорил: старательство — ломовая работа. Все, кто занимался этим промыслом, ничего в своей жизни не заработали и, грубо говоря, были голодранцами, потому что тяжкий, изнурительный труд приносил мизерный результат, которого еле хватало, чтобы прокормить свою семью. А на выходе из тайги их поджидали те, кто мыть не умел и не хотел, кто научился лишь одному — нажимать на курок. Вот так же, после очередного промыслового сезона, на берегу Иркута нашли моего отца. Нам сказали, что он утонул, переправляясь через реку…