— И чем наградили ваших друзей? — спросил Денис.
Вопрос застал меня врасплох, я не знал, был ли награждён экипаж и чем.
— Им была объявлена благодарность, — нашёлся я. — Но им очень были благодарны спасённые полярники.
Младший, Миша, глянул на меня тёмными блестящими глазами, шмыгнул носом и вышел из предбанника. Я сменил тему и начал рассказывать оставшемуся со мной Денису про свои походы в тайгу, про наши плавания по Иркуту, про то, как мой отец один на один боролся с рысью, которая могла когтями задних ног одним движением вспороть живот.
— Когда она, спрыгнув с дерева, напала на собаку, мой папа, спасая её, бросился на помощь, сзади схватил её за передние лапы и прижал к земле. Она прокусила ему плечо, но он всё равно победил её.
— А моя мама тоже меня спасла, когда меня маленького спихнули в воду, — сказал Денис. — Она так отделала хулиганов, что они до сих пор её боятся.
— Какие страсти вы им рассказываете, — сказала неслышно подошедшая Саяна. — Они же ночью спать не будут.
И тут из-за неё молча вышел младшенький, Миша, и протянул мне листок бумаги. На нём красным фломастером была нарисована Звезда Героя. И внизу была сделана приписка: «Жоржу Шишкину за ёлку и спасённых полярников».
— Это наш дедушка Калинин, — засмеялась Саяна. — Он всех награждает орденами и медалями. Бабушку — за вкусно приготовленный ужин, меня — когда я возвращаюсь из экспедиции.
— С возрастом мы теряем прозрачность души, — растроганно сказал я, погладив Мишу по голове. — А у них она, как капелька, висит рядышком. Тронешь — тут же сорвётся.
Глядя на Саяниного сына, я вспомнил своего, которого тоже звали Михаилом. Нынче ему исполнялось восемнадцать лет, и Зина, чтобы его не забрали служить в армию, решила отправить учиться в Англию. Изредка он писал письма, и я страшно скучал по нему. Саяна старательно избегала встречаться со мной глазами, и мне казалось, что она хочет забыть свою минутную слабость и свой остановивший меня торопливый шёпот. Со всеми делами мы управились, когда на Прудово навалилась тёмная ночь. Небо очистилось от облаков, с низин потянуло прохладой и свежестью. Поочерёдно все сходили в баню, смыли дневную усталость, попили чаю, и я поднялся наверх. На этот раз спать мне Саяна постелила на кушетке в своей деревянной юрте. Перед тем как выключить свет, я ещё раз полистал книги Банзарова, затем мне на глаза попался Конфуций, я полистал и эту книгу. Китайский философ полагал, что власть правителя священна и она дарована небом. Ни больше и ни меньше! Про любовь и путешествия там ничего не было, и я, отложив её в сторону, выключил свет. И тут же через оконное стекло, сквозь точно отштампованные на монетном дворе листья, на меня глянуло близкое, как карта Геродота, небо, на покатые плечи которого пуховой шалью был накинут подрагивающий Млечный Путь. Хрустальное безмолвие звёзд непостижимым образом указывало и на мою причастность к этому неразложимому миру, который, заполняя собой всё видимое и невидимое, существовал не только там, за стеклом, но и во мне. Я знал, что через минуту-другую с меня будет снято моё земное назначение и на несколько часов я перестану думать о Чингисхане, о монголах, о тех местах, где прошло моё детство, и о том непростом для меня полёте, и о нечаянном поцелуе Саяны на болоте. Не знал я только одного: что опять приснится летящая по небу Жалма, которая остановит посреди болота коня и, глядя на меня Саяниными глазами, точно желая о чём-то предупредить, начнёт что-то шептать мне.
Я открыл глаза и увидел стоящую у окна во всём белом Саяну. Она смотрела в окно на звёздное небо, должно быть, как и я, зачарованная его глубиной и непостижимостью. Или пыталась понять и соединить в себе видимое и невидимое.
Я быстро приподнялся, опустил ноги на баранью шкуру и сделал попытку встать, но Саяна приложила к губам палец, тем самым давая понять, что делать этого не следует, тишина была нашим союзником, и не было надобности её пугать. Обняв Саяну, я уткнулся головой в её мягкий живот и вдруг явственно услышал, как во мне, набирая силу, забухал молчавший долгое время сердечный колокол…
— Я думал, что проведу эту ночь с Конфуцием, — пошутил я, когда под утро она собралась уходить к себе.