Устав думать о смерти и самоубийстве, Танька завернулась в плед и отправилась спать под бок к Саше. Когда она прижалась к его широкой спине, стало немного легче. Но общее ощущение, пред-знание обреченности не исчезло. Снились ей невстреченные люди и незнакомые места.
Утром было еще хуже. Не было сил даже пошевелиться, чтобы встать с постели. Хотелось только лежать, свернувшись безвольным клубочком, и, закрывая глаза, выть про себя. Саша возился то в этой комнате, то в другой, готовя завтрак и собирая вещи, и не беспокоил ее, лишь изредка внимательно поглядывал. Танька была ему за это благодарна. Но, когда все, кроме нее, уже было вполне готово к отъезду, все же присел рядом с ней, еще раз заглянул ей в лицо.
— Что с тобой?
— Я не хочу никуда ехать. Я не хочу, чтобы ты со мной ехал. Я не хочу, чтобы с тобой из-за меня что-то случилось.
— А оно случится? — недоверчиво и беспечно спросил Саша.
— Случится! — выдохнула Танька, злясь на себя за то, что не в состоянии подобрать каких-то весомых и убедительных слов.
— Ну и что же — будем жить тут?
— Не знаю… — Танька уткнулась в подушку. Лицо горело, словно при простуде.
— Таня, у нас почти нет времени. Мы не знаем, когда Скиннеру надоест играть в доброго дядю. Можно сидеть здесь и ждать, когда нас найдут ребята Маршала. Можно поиграть в «казаки-разбойники» и положить их всех. Но когда сюда придет Скиннер и группа захвата, играть будет бесполезно. И до Маршала мы уже не доберемся. Понимаешь?
— Ну и что? — из подушки спросила Танька.
— Интересное кино, — в голосе Саши прорезались жесткие нотки. — Тебе уже все равно? А мне — нет.
Танька перевернулась на спину, села.
— Саша, солнышко, я не хочу потерять еще и тебя! Понимаешь? — голос сбивался на какие-то совсем уж птичьи вскрики.
— Да что ты заладила одно и то же?! — рявкнул Саша. — Ни черта со мной не случится, поняла, кликуша?
Танька прижала руку к щеке, зажмурившись, как от удара. Не было у нее сил на спор, не было у нее слов, чтобы убедить его. И от этого было совсем уж тошно, и было тяжело дышать — будто под ребра загнали нож.
— Вставай. — Саша цепко ухватил ее за плечи, поставил на пол. — Вставай, пей кофе, одевайся.
Танька тупо стояла перед ним, не шевелясь. Тогда он ударил ее по щеке, и ударил еще раз — по другой. Танька вздрогнула, издала боевой клич, толкнула его руками в грудь, потом попыталась пнуть в голень.
— Ты мне надоел со своими методами! — заорала она, ища взглядом, чем бы тяжелым в него кинуть. — Ты мне надоел со своими совершенно идиотскими методами! И только попробуй сейчас сказать, что сделал это, чтобы привести меня в порядок!..
— Нет, — покачал головой Саша. — Это за предательство.
Танька склонила голову к плечу так, что в шее что-то хрустнуло.
— Не поняла… — тяжелым взглядом упираясь в Сашу, сказала она. Саша посмотрел на нее ответным взглядом, которым можно было бы заколачивать сваи и пробивать корабельную броню.
— Не поняла? Ты втянула меня в эту историю. Ты хотела отомстить любой ценой. Из-за тебя вместо моей работы мне светит только шарашка Скиннера. И тебе же теперь наплевать на все, и ты готова валяться тут и ныть. Ты не меня предаешь — Димку. И этого я тебе не прощу.
— Профессионал… — вздохнула Танька. — Мастер.
— Да забудь ты про это. Все, кончилась моя карьера. Ясно тебе? Или не ясно еще? Все, все!.. — заорал на нее Саша, окончательно выходя из себя. — Я теперь могу делать все, что угодно, и вести себя, как угодно — это уже не важно! На это уже всем наплевать, и мне наплевать в первую очередь! Уже — все равно! Может быть, нас возьмут по дороге в Москву — и дальше уже будет что угодно, только не эта моя жизнь. Или через сутки — какая, к чертовой матери, разница!..
— Есть разница, — одним усилием взяв себя в руки, сказала Танька.
— Какая? — сбавляя обороты, поинтересовался Саша.
— У тебя осталась незаконченная работа. Вот сделаешь то, за что взялся — и там уже плюй, куда хочешь. Рано расслабился.
— Ты права, — кивнул Саша и улыбнулся ей. — Спасибо. Ты молодец.
Танька пожала плечами. Две ее жизни — прошлая и настоящая — плавно сливались в одну, и оказывалось — выученное в прошлой вполне может сработать и в этой. Странно было — странно понять это, когда уже было почти что поздно. И стыдно перед собой за то, что не поняла — раньше, за то, что отгораживала одно от другого глухой стенкой наивной убежденности в том, что здесь и там — несовместимо.