— Я понимаю тебя, девочка. Долгие годы я верно служу Империи, я бросаю вас в бой — вы гибнете, я остаюсь. Я получаю приказы и бросаю вас в бой… год за годом, одну тысячу лет за другой. Меняются машины, меняется вооружение — но не меняется суть. Все эти годы я жду, что найдется кто-то, кто разорвет этот порочный круг. Но никогда его не находится… Должно быть, и не найдется. Ты поняла что-то. И это хорошо. Иди. Ступай, Кэсс. Отдыхайте.
Теперь уже Полковник уронил голову на руки, спрятал лицо в ладонях. Стараясь ступать неслышно, Кэсс вышла, осторожно прикрыв за собой дверь, бросила адъютанту — «Полковник просил не беспокоить его…», и вышла из штаба. На горизонте она увидела беседующих Сэлэйн и Рона Анэро. Я им все расскажу, пообещала себе Кэсс. О сомнениях, о подозрениях, о своей вине. Потом. Десять тысяч минут спустя…
В лицо ей ударил раскаленный летний воздух, пахнувший нагретым металлом, выжженной степью и небом — любимый и родной запах. Кэсс расстегнула воротник кителя, плюя на все приличия, вдохнула полной грудью ветер, спустилась по ступенькам и, обогнув штаб, села на землю, прислонилась спиной к стене. Отсюда ей было видно летное поле и ангары. В голове было пусто, и еще более пусто было в душе, словно не ей несколько минут назад удалось одержать победу, возможно, самую важную из всех побед в ее жизни. Не осталось места ни радости, ни удовлетворению — только полная, абсолютная опустошенность.
Кто-то подошел — тень упала ей на лицо, не спрашивая позволения, сел рядом, протянул флягу. Кэсс отхлебнула, вернула флягу Рину, и долго, бесконечно долго они смотрели в зеленовато-голубое небо, в котором парили черные птицы.
2. Танька: «Выбью падаль с небес…»
Ехали недолго. Танька обнаружила, что квартира Эри и Рыжего находилась на Курской, а им нужно было на Волжскую. Места оказались относительно знакомыми — здесь они проезжали с Сашей, когда проверяли квартиру в Люблино. Нужный дом — шестнадцатиэтажный и длинный — стоял почти у метро, нужно было только пройти мимо пруда. Поднялись на лифте на одиннадцатый этаж. Нужная дверь была стальной, а глазка на ней, как ни странно, не было.
— Звони.
Танька позвонила. Звонок откликнулся переливчатым щебетанием. За дверью довольно долго не реагировали, Танька настырно позвонила еще пару раз. Наконец послышались шаги, и кто-то хрипло спросил:
— Кого там еще принесло?
— Налоговая, — строго и скандально ответила Танька, справедливо рассудив, что ни службе газа, ни Мосэнерго загадочные околомафиозные личности так просто не откроют, от милиции потребуют документы, а вот налоговая инспекция — неординарный ход. Может, и не откроют. А может, и откроют. Как повезет. И тут Танька вспомнила, что налоговую инспекцию, кажется, не то упразднили, не то переименовали. В общем, что-то не то с ней сделали. А может, это налоговую полицию?
За дверью слегка задумались, потом спросили:
— Ну и чё?
— Открывайте, — продолжила Танька. — Повестка вам.
— Да не хозяин я… — раздалось из-за двери уже чуть повежливее.
— А вы возьмите и распишитесь, кто получил, во сколько. Открывайте, давайте. Что, хотите, чтоб я с нарядом милиции вернулась?
Наряда милиции за дверью не хотели, и дверь приоткрылась почти наполовину. Герцог, стоявший у самого косяка, протянул руку, схватил за грудки открывшего — коротко постриженного мордатого парня в трениках и майке, подтащил к себе, сунул ему под челюсть пистолет.
— Ни звука. Просто ни писка, — коротко сказал он. — Понял?
Парень молча моргнул, показывая, что очень даже понял. Герцог втолкнул его в прихожую, глянул налево, в сторону кухни — там никого не было.
— На кухню, закрой дверь и не шевелись. Вперед! — шепотом приказал Герцог, подталкивая парня в кухню. Парень не заставил себя упрашивать.
— Что там такое? — услышала Танька вальяжный голос Маршала из ближней комнаты и вздрогнула. Она до того привыкла его ненавидеть, что даже сейчас ей хотелось одного — достать из кармана пистолет и выстрелить ему в лоб. Герцог, держа пистолет на уровне груди, шагнул вперед, в открытую дверь комнаты, одновременно закрывая собой Таньку.
— Гости! — весело сообщил он, входя и держа кого-то, пока невидимого для Таньки, на прицеле. Танька высунулась из-за его плеча.
— Ну, мать твою… — потрясенно сказала она.
Глазам ее предстала идиллическая картина. Возле окна стояли два глубоких кожаных кресла, между ними — журнальный столик, на нем две чашки, две рюмки и пузатая бутыль коньяка. В комнате благоухало кофе и коньяком. А в креслах сидели Маршал и живой, вполне невредимый Саша. Саша застыл с рукой, заведенной за спину. Маршал держал приподнятые руки ладонями к ним, демонстрируя свою безоружность.