За секунду до выпада Вулф успел лишь подумать о том, как предупредить приступ боли и выдержать его. Он должен доверять своему телу, его инстинктивным, отработанным приемам защиты и нападения, изученным под руководством худощавого лысоватого сенсея.
Клинок Камивары сверкнул в нескольких сантиметрах от паха Вулфа, но он правой рукой внезапно перехватил правое запястье японца и в тот же момент опустился на одно колено. Он почувствовал, как лезвие все же царапнуло его по коже, но успел провести прием ирими из борьбы айкидо, лишив тем самым Камивару подвижности и заставив его наклониться вперед и потерять равновесие. Вулф, не теряя времени, развернул японца таким образом, что тот ударился о стену.
Камивара опустился на полусогнутые ноги, прочно оперся плечами о противоположную стену и, не выпуская смертоносного клинка, резко взмахнул, описав дугу. Лезвие мелькнуло перед глазами Вулфа, зацепило и выбило из руки револьвер, отбросив далеко по коридору так, что до него теперь было и не дотянуться.
Вулф наклонился вперед, выбросив правую руку под вытянутую – правую же – руку Камивары, а затем под вес и левую и, повернувшись верхней частью туловища так, чтобы придать рукам опору, а нижней подавшись внутрь настолько, чтобы левой рукой суметь ударить противника в плечо, одновременно с этим правой рукой он зацепил Камивару за локоть и быстрым движением закрутил руку вверх и назад. Раздался громкий хруст сломанной кости, и из безжизненной руки со стуком выпал клинок.
"Вот он, удобный случай", – мелькнула у Вулфа мысль, и он изо всех сил попытался ударить японца тыльной стороной ладони в подбородок. Камивара нанес по его ладони удар сбоку, и попытка Вулфа не удалась.
Японец ждал теперь нападения Вулфа. Он приготовился к любому движению со стороны противника – не важно к какому, у него не было в руках оружия. Заметив новый выпад Вулфа, он первым нанес тяжелый удар, целясь в шею.
Камивара намеревался ударить по нервным узлам, расположенным рядом с сонной артерией, что сразу парализовало бы Вулфа, но промахнулся и угодил в ключицу. От удара у Вулфа что-то булькнуло внутри. В ответ он нанес Камиваре удар в живот, но сделал это не совсем верно. Камивара успел прикрыть живот правой рукой.
Последовал еще один удар, потрясший Вулфа, поэтому он вынужден был изменить тактику: время шло, а с ним накапливался и адреналин в крови. Теперь приходилось считаться и с усталостью, так как организм не мог слишком долго выдерживать напряжение и непривычную ситуацию. С каждой уходящей секундой шансов на выживание становилось все меньше, а совсем скоро их могло вообще не остаться. Нужно было срочно применить какой-то неожиданный прием. Ради этого он попытался ясно показать свой облик, но почувствовал отпор, так как Камивара, готовый к этой уловке, стал подавлять видение.
Лицо японца приблизилось в темноте, и маячило, словно висячая лампа из тыквы, подвешенная накануне Дня всех святых: ухмыляющийся череп, этот символ смерти, казалось, выискивал очередную жертву. В ухмылке сверкали золотые зубы, резко контрастирующие с его собственными, длинные желтоватые верхние клыки с лязгом клацали о нижнюю челюсть, толстые губы втянулись в рот, на шее напряглись и вздулись, как электрические провода, жилы.
Оба соперника сцепились друг с другом в могучем и грубом порыве, словно партнеры в любовном экстазе.
Вулф нацелился ухватиться за кадык Камивары и сломать его, что сразу бы решило исход схватки, так как он чувствовал, что уже выдыхается, а противник вот-вот восстановит силу и дееспособность поврежденной руки.
Как только пальцы Вулфа коснулись горла Камивары, зубы у того щелкнули и рот захлопнулся, и он сильно ударил Вулфа по предплечью. Пальцы у Вулфа онемели. Японец тут же обхватил шею соперника обеими руками и принялся большими, как лопаты, пальцами давить на горло. После этого он мгновенно переменил захват, поймав шею Вулфа в изгиб левого локтя. Вулф почувствовал, как у него стынет кровь, когда понял, что Камивара приготовился сломать ему шею и сделает это за какие-нибудь пятнадцать секунд, если он не найдет способа выйти из захвата.
Усталость стремительно нарастала, в глазах поплыли красные круги, застилая сознание, силы быстро таяли.
Организм его знал, что происходит, что смерть неминуема, спусковой крючок взведен для последней вспышки адреналина, но все напрасно. У Камивары была железная хватка. Всей своей тяжестью он навалился на Вулфа, помогая мощными плечами и грудью сжимать руки так, что у Вулфа начали трещать шейные позвонки.
– Так нечестно, – жаловался, хныкая, Хирото. Он был пьяненький, куртка его валялась на скатанном тонком матрасе, рубашка была помята и распахнута, галстук сбился на сторону.
– Я работаю изо всех сил, и никто об этом не знает. Все почести достаются Юджи. У него деньги, фирма, слава, все-все, а что у меня? Жалкая зарплата да крохи акций "Шиян когаку", на которые я могу лишь смотреть, потому что все они на имя жены.
Он поднял бутылку виски "Сантори скоч" и, налив себе полный стакан, осушил его почти до дна.
– Я всего лишь его жалкая тень. Умный человек, а обо мне никто никогда не слышал.
Ивэн выслушивала эти жалобы из пьяных уст с большим интересом, исхитрившись встретиться с Хирото в больнице (здесь в настоящее время лечилась его жена). Она сидела в светлой, чистенькой, насквозь пропитанной бедами и печалями комнате для посетителей, а когда он возвращался от больной, нарочито прискорбно согнулась в плечах. Он, конечно, не мог ее не заметить, а может, просто был тронут ее удрученным видом и катившимися по щекам слезами.
Оттуда они прошли в ближайший, довольно приличный ресторан и сидели теперь там за деревянным столиком, даже не обмениваясь любезными взглядами.
Хирото – человек, которого ничего не стоило раскусить. Но еще до встречи она, разумеется, сумела заручиться помощью со стороны Вакарэ, который, сам того не ведая, проговорился о таких вещах, о которых она и не подозревала. Уже по одному этому она инстинктивно поняла, что "Тошин Куро Косай" ищет запасные варианты доступа (помимо Минако) к Оракулу. Это вовсе не значило, что общество Черного клинка отныне не доверяло матери Юджи. Наоборот, как она неоднократно подчеркивала, ей не раз доводилось демонстрировать свою лояльность по отношению к обществу. Но в данном случае имелся в виду ее сын. "Гири" – чувство долга перед общиной – звучит неплохо, но только на одно это чувство полагаться нельзя. Есть еще и узы, связывающие мать и сына. Они прочнее, они неразрывны. Было бы разумнее найти и запасной путь доступа к Оракулу на всякий непредвиденный случай. Эту истину Ивэн знала и без подсказок. Вакарэ поведал своей любимой гейше Мите, что такой запасной путь может лежать через корыстного и завистливого Хирото, мужа сестры Юджи.
Разыскать Хирото сложности для нее не представляло, труднее было выполнить другое. По собственному опыту Ивэн знала, что корыстные и завистливые люди частенько оказываются довольно проницательными и неглупыми, потому что обладают навязчивой идеей, имеющей тенденцию переходить в паранойю, и они тогда начинают подозревать всех и вся. Ее опыт подсказывал также, что эту манию бывает, как правило, нелегко излечить. Лучше всего вообще не давать таким людям повода к подозрениям с самого начала. Имея все это в виду, она сказала:
– Извините меня за то, что я не сдержалась там, в больнице, Хирото-сан. Понимаю, что мое поведение непростительно.
– Нет, нет. Это я должен извиниться перед вами, – запротестовал он. – Я сам навязался в утешители.
– Но я так рада, что вы согласились пойти и посидеть немного со мной. – Говоря эти слова, Ивэн не смотрела на Хирото, поэтому у него не должно вроде бы возникнуть никаких подозрений относительно ее искренности. – Я не смогла сдержаться и заплакала. У моего мужа отказывают почки, а ведь он такой молодой. Врачи объяснили мне, что причина болезни неизвестна. Мы, Хирото-сан, были так счастливы, как та идеальная пара, которую показывают по телевидению. Мы так любили друг друга, впереди нас ждала целая жизнь. – Из ее глаз выкатилась одинокая слезинка, задрожавшая, как только Ивэн охватил трепет от переживаемых чувств. – И вот он теперь в этой больнице. Лежит, бедный, подключенный к искусственным почкам. Каждый божий день я хожу навещать его и вижу, как с каждым выдохом из него уходит жизнь. Что только станется с нами? – Она низко склонила голову, плечи ее затряслись, она молча заплакала, будто с трудом сдерживая рыдания.