Ее глаза наполняются слезами, и я смахиваю одну из слезинок большим пальцем.
— Все в порядке, — говорю я. — Не торопись.
Хэзел делает глубокий вдох, не переставая дрожать.
— Они пришли за мной ночью. Мама… — Она зажмуривает глаза. — Мама кричала и плакала, но было так много Ратников. Доктор проверял меня в поезде. Он сказал… он сказал, что я суррогат, и если нам «повезет», то я такая же, как ты. Он рассказал мне о Заклинаниях. Он сказал, что я должна родить Герцогине ребенка, но быстро, быстрее, чем обычно.
Рука Хэзел движется к пояснице, и страх наполняет мои легкие.
— Он сказал, что у меня нет времени изучать Заклинания, — шепчет она. — Он сказал…
Очень осторожно я поднимаю заднюю часть ночной рубашки сестры. У основания позвоночника рубец размером с грецкий орех, из него исходит паутина голубовато-красных вен.
Пистолет-стимулятор. Доктор Блайт, должно быть, часто им пользовался, поскольку Хэзел так и не научилась пользоваться Заклинаниями самостоятельно.
— Герцогиня так разозлилась, — говорит Хэзел, глядя на свои руки. — Она кричала и бросала вещи, когда Доктор Блайт сказал ей, что я не… что я не могу…
— Это хорошо, — говорю я. — Роды убивают суррогатов.
— Что?
— Так много нужно объяснить. Но сейчас ты можешь сказать мне, чего она хочет? — спрашиваю. я — Если она больше не пытается сделать тебе ребенка?
Хэзел качает головой.
— Я не знаю. Когда я ее увидела в следующий раз, она была спокойна и сказала, что я должна… измениться. Тогда доктор начал резать мне лицо. — Она ощупывает нос и щеку одной рукой. — Как я выгляжу? — спрашивает она со страхом.
Я стараюсь улыбаться смело.
— Ты хорошо выглядишь, — успокаиваю я ее. — Ты… ну, на самом деле, ты похожа на меня.
Ее брови подскакивают вверх.
— Правда?
— Все в Жемчужине думают, что ты — это я, — говорю я.
— Итак… ты вернулась, чтобы занять мое место?
Она выглядит такой нетерпеливой, и у меня возникает чувство вины, к которому я не была готова.
— Послушай меня, — говорю я, прижимая ее лицо в руках. — Если бы мое пребывание здесь означало, что ты можешь вернуться домой к матери, я бы сделала это в одно мгновение. Но… — Слова, слетающие с губ, обжигают. — Я не могу забрать тебя, Хэзел. Не сейчас.
— Подожди, что? Ты просто… оставишь меня здесь? — плачет она.
— Я живу во дворце, — говорю я. — Я буду присматривать за тобой все время, обещаю. Но если я отпущу тебя, они поймают тебя и догадаются, что тебе кто-то помогает. И тогда мы обе будем мертвы. В этом городе сейчас столько всего происходит. Жаль, что я не могу всего тебе объяснить.
Хэзел обмякла, закрыв руками лицо. Секунды проходят в тишине.
— Так… ты бы умерла здесь? — шепчет она.
— Да, — шепчу я в ответ.
— Я умру здесь? — Ее голос такой слабый и испуганный. Я обнимаю ее.
— Нет, — твердо говорю я. — Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. — Я прикусываю губу, снова наворачиваются слезы. — Помнишь те первые несколько недель после смерти отца?
Она кивает у меня на груди.
— Помнишь, как ты была напугана, потому что мама почти не разговаривала, а Охра постоянно дрался в школе?
Еще один кивок. Мы не часто говорим об этом времени. Я не думала об этом годами, потому что это слишком больно. Но мне нужно, чтобы моя сестра знала, что она — семья, и я никогда не откажусь от нее.
— Что мы делали вместе?
— Мы зажигали свечу каждую ночь, — говорит Хэзел. — Ты говорила, что Отец может видеть нас через свет. И ты сказала, что слышишь его. Он сказал, что семья — это навсегда, и что мы всегда были вместе, потому что он наблюдал за мной, и он гордился. Он сказал мне, что он скучал по мне, и он любил меня и… но, Вайолет, ты все это придумала, и я тогда была ребенком, поэтому я верила тебе.
— Кто сказал, что я это выдумала? — говорю я. — Отец наблюдал за нами через этот огонь свечи. Он на самом деле скучает по тебе, и он тебя любит. Он смотрит на тебя прямо сейчас. И я тоже. Семья — это навсегда. Я не собираюсь позволить чему-нибудь случиться с тобой. И я вытащу тебя из этого места. Я обещаю. — В моем горле поднимается ком. — Однажды я позволила тебе поверить, что я забыла тебя. Я сказала себе, что никогда не позволю этому случиться снова.
— Мне страшно.
— Мне тоже.
— Маме тоже должно быть страшно, — говорит Хэзел. — И грустно. Никого из нас нет теперь.
Комок в горле становится больше. — Отец тоже за ней присматривает, — говорю я.
Наконец, я понимаю, что пора уходить. Я пробыла здесь слишком долго.