— Да, — говорю я. В этом есть доля правды.
— Доктор все еще занимается Карнелиан. Ты придешь к ней в ее комнату сегодня вечером.
— Да, мэм.
Она осматривает меня сверху вниз. — Тебе нужно принять ванну и сменить одежду.
Я смотрю на свое испорченное платье. — Хорошо.
— Можешь воспользоваться моей дамской комнатой, если хочешь. О, и, Вайолет… — она наклоняется ко мне, так что я вижу морщины вокруг ее глаз. — Если ты не выполнишь свою часть нашего соглашения, то я обещаю тебе — твоя сестра будет в очень реальной опасности. И не от Курфюрстины.
У меня по спине пробежали мурашки.
Она разворачивается, чтобы уйти, но через плечо добавляет: — Курфюрст будет здесь завтра утром в одиннадцать. Будь наготове в фойе в десять сорок пять. Ни секундой позже.
Искупавшись, перед посещением Карнелиан тем же вечером я заглядываю к Гарнету.
Я становлюсь свидетельницей того, как он берет миниатюрные чайные сервизы Корал с их стеклянной витрины, заворачивает их в коричневую бумагу и кладет в коробку.
— Привет, — говорю я. — Ты в порядке?
Он смотрит вниз на блюдце в руке с узором из петель серебра и золота, выгравированных по краю. — Я не был уверен, что делать со всем этим. Но она так сильно их любила. Я не хотел, чтобы мать добралась до них. Она бы, наверное, хорошо провела время, разбивая их о стену или что-то вроде этого.
— Это действительно здорово, — говорю я. — Корал оценила бы, я уверена.
Гарнет заворачивает блюдце и помещает его в коробку. — С тобой все в порядке? Ты ведь не пострадала, правда?
— Нет, — говорю я, вспоминая, как мои инстинкты взяли верх, объединившись с воздухом, чтобы защитить меня от падающих обломков. — Я в порядке.
— Она не… я имею в виду… — он прочищает горло. — Она страдала?
— Нет, — говорю я тихо. — Это произошло… мгновенно.
Он кивает.
— Мне так жаль, Гарнет, — говорю я. — Сначала твой отец, а теперь …
— Это… со мной все будет в порядке. — Он кажется ошеломленным. — Все начинает работать, верно? Это больше не просто расплывчатый план в «Белой Розе».
— Да уж, — соглашаюсь я.
— Эш, должно быть, сходит с ума.
Я нахмурилась. — Почему ты так говоришь?
Брови Гарнета взлетают вверх. — Вайолет, он знает, что ты… прости, ты была… фрейлиной Корал. Можешь быть уверена — весь Банк знает о взрыве и ее смерти. Он понимает, как работает Жемчужина — он бы сложил два и два, что ты была с ней на той примерке.
— О нет, — задыхаюсь я, захлопывая рукой рот.
— Люсьен найдет способ сказать ему, — говорит Гарнет.
— Или Рай, — добавляю я.
— Рай?
— Он знает. — Я рассказываю Гарнету о том, что случилось ранее.
— Это действительно здорово, — говорит он. — Он может быть полезен на аукционе.
Я знаю, что он в это верит, но все равно его слова звучат немного неискренне. Я понимаю это чувство. Я так устала, что все, чего я хочу, это свернуться калачиком под одеялом и не выходить целый день.
Но мне нужно встретиться с Карнелиан, а вечером встретиться с Раем в старых покоях Эша. Я сжимаю руку Гарнета, и он слабо улыбается. Я оставляю его с чайными сервизами и иду в комнату Карнелиан.
Я никогда не была в ней раньше. Мод только показала ее мне мимоходом в мой первый день в качестве фрейлины.
Я стучу. — Входите, — говорит Карнелиан изнутри.
Покои Карнелиан не похожи на те, что были у меня, когда я была суррогатом. Это одна большая и просторная комната с видом на сад. В комнате стоит кровать с балдахином, круглый стол из красного дерева с двумя стульями, туалетный столик и шезлонг у окна. Одна стена заставлена книжными полками. На другой стене висит красивая картина сельского дома, который напоминает мне о Белой Розе.
Она лежит в постели; из-под ночной рубашки торчит повязка на плече. Ее руки покоятся по бокам, но лицо насторожено. Судя по тому, как она смотрит на меня, ясно, что она не забыла момент, когда узнала меня, прежде чем потерять сознание.
— Итак, — говорит она, когда я закрываю за собой дверь. — Ты вернулась обратно.
Я сглатываю ком в горле. — Я вернулась обратно.
Мое сердце колотится в груди. Теперь, когда я с ней лицом к лицу, и ей не угрожает смерть, я не знаю, что она будет делать. Она может вызвать ратников в любое время.
— Почему? — требовательно спрашивает она. — Эш в безопасности. — Ее глаза расширились. — Он же в безопасности? Я читала в газете, что его видели в Банке, но не думала, что это правда.
— Он в безопасности, — говорю я. Затем я добавляю: — И это правда.
— Как ты могла позволить ему это сделать? — огрызается Карнелиан. — Его могут поймать. Она все еще хочет найти его, убить его!
— У меня не было выбора, — говорю я. — Он ушел, не сказав мне.
— Потому что он тебе не доверяет? — спрашивает она с надеждой.
— Потому что меня там не было, — говорю я. — Потому что… потому что я оставила его, чтобы вернуться сюда.
Карнелиан прикусывает губу. — Зачем? Это месть? Герцогине?
Я сжимаю челюсти, а она самодовольно улыбается. — Хорошо. Надеюсь, ты достанешь ее до того, как Черные Ключи сожгут этот город дотла. — Она склоняет голову. — Это нечто большее, да? Не просто месть… — Она замолкает, изучая меня. Затем она вздыхает. — Конечно. Суррогат. Кого бы герцогиня не украла, чтобы заменить тебя. Ты же здесь ради нее? Она твой друг?
— Что-то вроде этого, — говорю я. Затем у меня вылетает вопрос, который словно обжигал мне горло. — Если ты знала, что суррогатом была не я, почему никому не сказала?
— О, не думай, что я не пробовала, — говорит Карнелиан. — Это был идеальный козырь, чтобы взять над ней власть. Но герцогиня играет грязно. Она угрожала отправить меня в психушку, если я хоть слово скажу. — Она крепко сжимает губы. — Я надеюсь, что бы ты ни планировала, ты заставишь ее страдать так, как она того заслуживает.
— Разве тебе не страшно? — говорю я. — Тебя сегодня чуть не убили.
Карнелиан безжизненно смеется. — Даже если бы я умерла, всем было бы все равно. Герцогиня, вероятно, устроила бы парад. — Она смотрит в окно. Угрюмая маска, которую она обычно носит, отпадает, сменяясь выражением полной безнадежности. — Никому не важно, жива я или мертва.
Я вспоминаю, что Эш рассказал мне, когда мы ждали в морге прихода Люсьена. Он сказал мне, что Карнелиан грустит, и что эта грусть превратилась в горечь и гнев. Все время, пока я жила здесь, я видела в ней только помеху. Я видела ее угрюмость, игнорируя горе и боль, стоящие за ней.