— Я, что же, я ничего, — неуверенно сказал Саша. — Только нельзя ведь, вера не велит.
— Ничего, таким, как мы с тобой, можно, — твердо возразил Крыжов, поняв, что «брат» уступает. Весь этот разговор имел большое значение для Крыжова. Если гость смягчился раз, будет податлив и дальше. Крыжов становился настойчивее. — Закуска готова, попробуем коньячку.
Крыжов взглядом подгонял Евстигнеюшку. Как только она подала и вышла, торопливо наполнил рюмки. Рука его дрожала, стекло стукалось о стекло, однако ни капли коньяку мимо не пролил.
— По первой, — сказал Крыжов, — за благополучный приезд и спокойное проживание в нашем городе… Или куда дальше проследовать собираешься? — добавил, вроде невзначай. Конспирация — конспирацией, а все-таки узнать больше о необычном госте хотелось, ой, как хотелось!
— Там видно будет… Поживу пока, — неопределенно ответил Калмыков.
— Ясно! Поехали! — привычным движением выплеснул коньяк в рот. Удовлетворенно почмокал пухлыми губами, обмакнул в сахар прозрачный ломтик лимона.
Саша неумело откупорил бутылку с нарзаном, налил в стакан, выпил. Крыжов насмешливо наблюдал за ним:
— Что, видно давно пробовать не доводилось?
Саша понял намек — Крыжов твердо уверен, что гость бежал из заключения. Пусть, разубеждать не стоит. На вопрос Крыжова не ответил. «Слуга» понял молчание, как подтверждение своей догадки.
— Да, насчет этого там, — подчеркнул «там», — не сладко… Да и насчет всего прочего тоже. Ну, по следующей.
После первой же рюмки руки Крыжова перестали дрожать. Точным тренированным движением налил «под поясок».
— Чтоб живы-здоровы были.
Выпил, пошлепал губами. Зажевал новый лимонный ломтик — другой закуски не признавал.
Саша незаметно отодвинул рюмку. Съел что-то. Спросил, возвращаясь к началу беседы:
— Так прочел литературу?
— Прочел, принял, как говорится, к сведению и руководству… Давай выпьем.
— Спасибо, с меня хватит.
— Твое дело, неволить не могу. А я, если не возражаешь, дерябну.
Саша промолчал.
Крыжов налил, выпил. Глаза его совсем потускнели, пухлое лицо покрыл нездоровый пятнистый румянец.
«Как бы он не охмелел, — подумал Калмыков. — Нет, я его заставлю с бутылкой распрощаться».
Вслух спросил:
— А хранишь литературу где?
— Не сомневайся, надежных мест много, — ухмыльнулся Крыжов. — Вот, глянь.
Вышел в коридор, принес старую, лоснившуюся от грязи табуретку. Показал Саше.
— Табуретка, как табуретка, — определил Калмыков.
— Верно, — хвастливо ответил «слуга», видимо, довольный собственной изобретательностью. — А теперь — вот.
Перевернул табуретку, выдвинул из под сиденья дощечку. Показался небольшой тайник. В нем лежали журналы, которые дал Саша.
— Неплохо, — похвалил Калмыков. — Надежно.
— Надежно-то надежно, — на лицо «слуги» набежала тень. — До поры-времени, конечно.
Вынес табуретку обратно в коридор, вернулся, присел к столу.
— Я не случайно пришел, — сказал Саша после паузы. — Работает радио?
— Работает, чего ему делается.
Калмыков подошел к приемнику, включил. Бережно двигал ручку настройки коротких волн, поглядывая на часы. В большом полированном ящике сухо потрескивало. Хозяин с любопытством наблюдал за Сашей.
Из приемника понеслась музыка — торжественная, тягучая. После двух-трехминутного оркестрового вступления, заговорил отлично поставленный мужской голос:
— Сестры и братья во всем мире! Слушайте слово бога…
Голос ворковал, извивался, лез в душу. Четкое соблюдение знаков препинания, ударений, показывало, что обладатель голоса приложил немало усилий, изучая трудный русский язык. Акцента почти не чувствовалось.
Калмыков слушал внимательно. Подражая ему, «слуга» не отрывал желтых глаз от светящейся шкалы.
Когда мужской голос замолк, Саша взял Крыжова за руку:
— Сейчас обо мне будет. Слушай.
«Незнакомый брат! — проникновенно, с подкупающей печалью заговорила женщина-диктор. — Стих пятый из двадцать четвертой главы Евангелия от Матфея гласит: «Ибо многие придут под именем моим и будут говорить: «Я Христос» и многих прельстят…» Не забывай об этом, брат. Но помни и другое, что так же важно в жизни твоей…»
— Вот, — Калмыков крепче сжал руку «слуги».
«Знай, что не надо благами мирскими дорожить, думать надо о дне, который наступит, — «И настанет день…» — вспомнил Крыжов первую половину пароля, — готовься к нему, жди его!»
«Слуга» с почтением, сквозь которое пробивался даже легкий страх, посмотрел на Сашу.