— Не совсем…
— Какой ты! Тебе разжуй и в рот положи. Чего тут непонятного?.. Начнем моление, она выйдет, к господу обратится и… выздоровеет, — сказал и опять вроде моргнул. Чего бы ради? «Нет, наверно, я ошибся, — подумал Саша. — Может у него привычка такая? Тик нервный?»
— Бог ей поможет, — согласился Саша. — Я верю.
— И я… верю. Куда ж нам без бога-то! Без бога пропадем. А люди увидят, что произошло — другим расскажут. Все узнают: вера наша правильная, в самой лютой беде — болезни, помогает, здоровье вернуть способна… и к нам пойдут. Вот и заживем — тужить не будем. Точно я придумал?.. На глазах у всех выздоровеет, — повторил Крыжов и хвастливо добавил: — Без дела не сидим.
— Постой, постой! — перебил Калмыков. — Не пойму я как-то… Что это ты, брат, затеваешь? Зачем?
Крыжов ответил не сразу. Когда заговорил, глаза-копейки смотрели в сторону, мимо собеседника.
— То есть, как зачем?
— Да так, — недоумевал Саша. — Ведь собираемся мы, чтобы книги религиозные читать, о боге беседовать…
«Слуга» сердито поморщился.
— Одно другому не помеха. Неужели тебе живую душу не жалко! Вдруг помолится Люба и молитва болезнь поборет? Ежели по-ученому, подъем духовный начнется, воспарение души, одним словом.
Крыжов знал, как подействовать на Сашу. Последний довод был решающим.
— Пожалуй, — согласился Калмыков. Подумал: «Это ведь безбожники отрицают превосходство духа над телом. Религия допускает возможность непонятного… И в библии сказано…»
Как хотелось ему, чтобы действительно Люба напрягла все свои духовные силы и выздоровела! Иди речь о совершенно постороннем человеке, Саша настойчивее возражал бы Крыжову, а сейчас… сам хотел исполнения слов «слуги»…
— Верить надо, — поучительно проговорил Крыжов. — Не рассуждая верить, рассуждать мы много привыкли… А ежели Люба выздороветь может, надо, чтобы все об этом знали. Такое — лучше чтений и проповедей всяких… Мы по-простому, в книгах-то не больно разбираемся, больше нутром, душой берем.
Опять он прав, возразить нечего, надо, чтобы случай с Любой стал известен всей общине. В «теократических» вопросах — религиозной теории, Крыжов слаб, но не «пионеру», окончившему курс специальной школы, осуждать его.
И Калмыков промолчал.
— Вот так! — поставил точку Крыжов, видя, что собеседнику нечего ответить. — В субботу собираемся, в субботу все и обтяпаем.
Словцо «обтяпаем», непонятное отношение «слуги» к предстоящему Любе испытанию больно кольнули Сашу. Постарался отогнать странное чувство.
— Поможет ей молитва, поможет! — всем сердцем произнес Калмыков.
— Как же иначе, — с ухмылкой подтвердил Крыжов.
Саша вдруг вспомнил табуретку с двойным дном. Придет же на ум!.. Чего ради?.. Хоть и согласился он с Крыжовым, на душе стало смутно.
Поднялся.
— Пошел я. До субботы.
— В субботу к вечеру, — еще раз напомнил Крыжов. — До Луговой улицы семнадцатым трамваем ехать. — Осклабился. — Сперва, как всегда, будет, а потом… — вдруг широко и грязно улыбнулся. — Потом такое увидишь… Только опять слишком строгим не будь.
Калмыков глянул недоуменно.
— Про что ты?
— Поймешь, поймешь. — Грязная ухмылка не сходила с бабьей физиономии Крыжова. — По правилам оно, может, и не того, только каждому правилу свое исключение есть… И человек слаб.
— Ну и что? — почему-то смутившись, спросил Саша.
— А ежели слаб, то бранить его за слабость не гоже, — продолжал «слуга» непонятные намеки. — Лады, лады, сам все увидишь… До субботы!
— До субботы.
Планы их не сбылись. Через Люську Крыжов дал знать, что очередное собрание откладывается — не время, не безопасно. Лишь несколько недель спустя пришло известие: пора.
«Братья» и «сестры» были предупреждены, в строгой тайне готовились к молению.
Глава восьмая
„…И ХИТРЫ, КАК ЗМЕИ“
Внешне место сборищ иеговистов ничем не отличалось от других таких же неказистых домишек на окраинной улице Приморска. Забор вокруг него был, пожалуй, повыше и посолиднее, чем у других, — в полтора человеческих роста, без единой щелочки. Стоял дом в центре правильного четырехугольника, фасадом к улице, тыльной стороной на голый, унылый пустырь, за которым поблескивал лиман с низкими, просоленными берегами. Городской шум почти не долетал сюда; было неуютно, невесело, слишком пасмурно зимой и слишком пыльно летом.