Молодой фанатик обратился к богу — горячо, искренне, от всей души. Просил помощи, бодрости, силы, чтобы выполнить возложенное.
Помолившись, восторженный, начал приглядываться к «братьям» и «сестрам», с которыми отныне будет жить одной жизнью.
Как ни старался подбодрить себя Калмыков, но впечатление от единоверцев складывалось неважное. Ни среди мужчин, ни среди женщин не увидел свежего, молодого, приятного лица. Старческие, отупевшие физиономии. Тусклые или блестящие лихорадочным возбуждением глаза. Уродства. Не нужно быть особенным психологом, чтобы догадаться: собрались здесь оставшиеся за бортом жизни, неудачники, психически неуравновешенные, а может и ненормальные, прибитые горем… Всмотревшись пристальнее, Саша заметил в дальнем углу четырех молодых, а точнее, не столько молодых, сколько молодящихся женщин. Одеты одна к одной — с вульгарной претензией на моду. Самая высокая, полная брюнетка, почувствовав на себе взгляд Калмыкова, посмотрела на него, улыбнулась, толкнула локтем подругу. Та тоже улыбнулась и поглядела на молодого человека. Саша отвел глаза. Ему их внимание было неприятно.
«Нет! — мысленно говорил Калмыков. — Не то! Все это не те, которые должны быть в наших рядах. Старые, больные, убогие, не опора — обуза. Крыжов не умеет вербовать. Я сам займусь этим, мы привлечем сильных духом и телом, полных веры в бога и готовности претерпеть за него. Таких обязан я отыскать и отыщу…»
Пение прекратилось. За дверью, что была напротив входной, послышался шум.
Первым вошел Крыжов. Шагал медленно, торжественно, не оглядываясь по сторонам. Низко поклонился, здороваясь с единоверцами, и направился к оставленному для него месту на скамье. Все это выглядело очень впечатляюще. Моментами бабья физиономия «слуги» казалась даже благообразной, в ней мелькало что-то, что внушало если не уважение, то страх.
Вслед за Крыжовым вкатили кресло-коляску. В ней полусидела, полулежала Люба. На лице девушки не было ни кровинки, глаза сделались глубокими-глубокими. О волнении ее говорила и закушенная нижняя губа, и быстро поднимающаяся грудь, и пальцы, которые нервно перебирали ткань белого платья. Саше она показалась сегодня еще более привлекательной, чем при первой встрече. Но было в Любиной красоте что-то нездоровое, жалкое.
Катили коляску двое: один пожилой, среднего роста, с узким лбом, редкими волосами, непонятным взглядом. В профиль похож на щуку. Другой — молод, дюж, длиннорук и длинноног, короткие волосы мыском спускаются чуть ли не до переносицы, в глазах — веселая дурость.
При появлении торжественной процессии в молельной воцарилась полная тишина.
— Любезные и любимые братья и сестры, — проникновенным голосом начал Крыжов.
Саша подумал, что «слуга килки» несомненно обладает определенными актерскими данными. Крыжов за выпивкой и Крыжов здесь, перед верующими, были два разных человека. Голос «слуги» приобрел бархатистость, где нужно — звучность, осанка сделалась величественной, даже глаза-копейки вроде увеличились до размеров гривенника и поблескивали, как гривенники.
Спутники Крыжова тоже держались уверенно, властно, с привычной строгостью поглядывали на рядовых сектантов: волевые, знающие свою цель, «пастыри» прочно держат «килку» в руках.
Прежде чем перейти к обычной «беседе», Крыжов решил напомнить «братьям» и «сестрам» об их главной обязанности.
— Сестра Мария три раза не была на наших собраниях. Хорошо ли это? Допустимо ли пренебрегать жизнью своею духовною?!
— Сынок… у меня… болеет, — сказала сидящая рядом с Сашей женщина так тихо, что кроме ближних соседей ее никто не услышал. — Очень болеет.
— Вот, что пишется в «Башне стражи», — продолжил «слуга», не услышав ее слов или не придав им значения. Достал журнал, начал читать: — «Если ты чувствуешь духовную слабость, проверь себя. По всей вероятности ты не посещаешь регулярно собраний. Следовательно, ты лишен общения со своими братьями. Когда кто-либо начинает пропускать собрания, то он удаляется от организации Иеговы, и здесь как раз тот пункт, с которого он начинает быть слабым. Данное лицо теряет свое духовное убеждение, доходит до того, что его вера становится слабой и отмирает, и он скользит из нового в старый мир…»
Женщина, у которой болен сын, покорно опустила голову.
«Может, по отношению к ней это слишком строго, — думал Саша, растроганный ее грустным видом, — но, глядя на нее, учатся другие. Нельзя, чтобы они теряли веру».