— Нет! — сделала шаг вперед Агнесса.
— Что «нет»?
— Продолжать беседу дальше дети не могут. Им пора на вечернюю молитву. Затем ужин и сон.
— Однако!.. — разом воскликнули Приходько и Клайд.
— Ничем не могу помочь. — В голосе монахини звучало откровенное и ехидное торжество. — В разрешении, которое вы мне предъявили, ничего не сказано о беседах в неурочные часы. А нарушить распорядок, тем более оставить детей без вечерней молитвы, я не могу. Это было бы преступлением перед богом, который доверил мне несчастных малышей…
— Столь вами любимых, — в тон ей закончил Приходько.
— Да, столь мною любимых, — твердо ответила монахиня.
— Доверил их вам не бог, а американская военная администрация, — вмешался Клайд, — и как ее представитель я…
Агнесса не дала ему закончить.
— Бесполезный разговор, господин капитан. Я подчинюсь только силе и немедленно сообщу куда следует, что советский офицер превышает свои полномочия… С вашей помощью…
«Если мы потребуем оставить ребят для беседы с нами, она начнет скандал, — подумал Приходько. — Монахине нужна придирка, чтобы оклеветать представителя советских репатриационных органов».
Поднялся.
— Тогда — до завтра. Завтра мы будем здесь и продолжим беседу. Будем в полдень, — а сам подумал: «Нагрянем часикам к восьми, как снег на голову».
— Пожалуйста, — коротко ответила Агнесса.
— До свидания, ребята. Будь здоров, Саша, — громко сказал Приходько. — Мы вернемся завтра.
Молчаливый свидетель беседы Клайд тоже попрощался с детьми. Вышли в вестибюль. Агнесса солдатским шагом проводила их до двери…
— Мне она не нравится. Она не бывшая нацистка? — спросил Клайд, когда сели в автомобиль.
— Что вы! — невесело улыбнулся Приходько. — Интересуют подробности?
— Да.
— Эльза-Мария Блау, уроженка швейцарского города Цюриха. Отец — хозяин отеля. Возраст ее — сорок шесть лет. Монахиней стала лет двадцать назад. Заправляла приютом, который был при монастыре «Сердца Иисусова»… Сразу после войны приехала сюда… Непонятно, по чьему приказу.
— Странно… Я доложу начальству, — коротко сказал Клайд.
Приходько вытащил пачку «Казбека», угостил спутника, закурил сам. Табачный дым помог успокоиться. Однако чувство тревоги не проходило.
— Вы меня простите, Клайд, но я говорю, как солдат с солдатом…
— Иного я не жду, — кивнул американец.
— Неужели вы всерьез думаете, что ваше командование случайно поставило Эльзу Блау начальницей приюта для советских детей?
— А почему вы усматриваете в этом какую-то закономерность?
— Я умолчал, что монастырь «Сердца Иисусова», в котором была Блау, с сорок третьего года стал тайным центром союзной разведки.
— Да… Это меняет дело, — протянул Клайд.
— Вообще многого я не могу понять. Мы разыскиваем детей, которых сюда привезли гитлеровцы. Родители ребят или погибли, или исчезли в водовороте войны, или остались на родине. Мы с вами тоже отцы и понимаем, каково потерять ребенка…
— Я рад, что помогаю вам, делаю все, что в моих силах…
— Я это знаю, — сердечно ответил Приходько. — Но не все относятся к нам так, как вы.
— Неправда! Получив информацию об этом приюте, я сразу передал ее вам. Мое начальство не возражало и…
Клайд вдруг осекся. Он вспомнил недовольное выражение лица полковника Мартенса, когда тот узнал, что советским офицерам известно о приюте. «Вы слишком прытки, Клайд, — пробурчал Мартенс. — В таких случаях обязательно советуйтесь со мной…»
— Вы честный и добрый человек, Клайд, — продолжал Приходько. — Это не комплимент, я говорю, что думаю. Скажите, чего ради Блау примчалась сюда? Почему именно ее поставили начальницей приюта?
Клайд молчал.
— Почему она держится в разговоре с нами откровенно враждебно? Кто стоит за нею — более могущественный, чем она? С чьего благословения детям преподносят бредни об их родной стране?
Приходько сделал паузу, хотя и не ожидал ответа. Он говорил, обращаясь не столько к Клайду, сколько к самому себе.
В автомобиле царило молчание. Посвистывал ветер, пробиваясь сквозь щель неплотно прикрытого окна.
— Почему в своих розысках мы то и дело встречаем чью-то руку, которая путает карты, ставит преграды, создает бесчисленные проволочки? Вы сами знаете, что разрешение посетить приют мы получили только после самого настойчивого требования…
Шоссе было безлюдным. Спали протянувшиеся вдоль него селения. Свет фар выхватывал из темноты бесконечную линию бетона и, казалось, будто машина мчится по высокому темному коридору.