Невольно в памяти Иванова всплыли строки стихов из романа: "На меня наставлен сумрак ночи..." и еще, уже и вовсе предчувствием опасности: "Я один, все тонет в фарисействе..."
Однако ни голосом, ни выражением лица попытался себя не выдать:
- Просто я всегда любил стихи.
- Да, очень интересно,- повторил Логвинов, напирая на свое округлое и уютное "о".
- Вам? - невольно спросил Иванов.
- Нам,- будто ставя его на место, строго сказал Логвинов.- Вот и выходит дело, что кому же, как не вам, товарищ Иванов, и карты в руки?
- Я непременно прочту. В "Новом мире",- попытался увильнуть Рэм Викторович.- Вероятно, по традиции роман будет опубликован там.
- Не будет! - раздраженно прервал его Логвинов.- А насчет традиции вы, к сожалению, правы - где еще, как не в "Новом мире"! Но журнал проявил в кои-то веки принципиальность, отказался печатать. И там не без принципиальных товарищей. Но я вам дам почитать. Почитайте, почитайте.
- Но я, товарищ Логвинов, не специалист, не литературовед...
- И очень даже хорошо, нам от вас не того надо. И без вас этих, знаете ли, литературоведов из недовыявленных в свое время космополитов... Вы свой человек, я имею в виду - наш. Именно вам, повторяю, и карты в руки - говорят, вы чуть ли не все стихотворения и поэмы этого автора наизусть знаете. А я,развел как бы в смущении руками,- я, знаете ли, больше Исаковского люблю, Твардовского, Долматовского.- Но чтобы Иванов не подумал, будто ему нравятся только поэты, чьи фамилии кончаются на "ский", поспешно добавил: - И, конечно же, Суркова, Щипачева... Однако о вкусах, как говорится, не спорят, хотя эта посылка сама по себе очень и очень спорна.- И, порадовавшись собственной неожиданной остроте, громко и довольно рассмеялся.- А от вас нам нужно, чтобы вы именно с партийной в широком смысле, а не просто с искусствоведческой - вы ведь доктор, если не ошибаюсь, искусствоведения? - с философской, можно сказать, точки зрения прошлись объективно и без скидок по всему, понимаете ли, творчеству автора и выявили истоки - именно истоки, самые корешки! - идейных блужданий товарища Пастернака. Личность заметная, со счетов не сбросишь. Философия,- постучал он костяшками пальцев по столу,- философия его, та, что не в одних словах, а глубже, на самом донышке, вот чего нам от вас нужно.- И, словно бы уже получив согласие Рэма Викторовича или по крайней мере нисколько в нем не сомневаясь, пояснил: - Но в разрезе, понимаете ли, того факта, что он переправил роман за границу, врагам,
а это уж ни в какие ворота не лезет, это, знаете ли, даже в кодексе предусмотрено!
Рэм Викторович вдруг понял, что он совершенно беззащитен перед той высшей волей, которую он всегда угадывал за - или над - Анциферовым, как вот сейчас за Логвиновым, и у которой, как у библейского бога, нет имени, имя ее непроизносимо и тайно, потому что она, эта воля, - все. И он у этой тайной, беспредельной воли - заложник, галерный раб, говорящее орудие.
Логвинов же вынул из ящика письменного стола еще одну книгу, от обложки и корешка которой еще пахло переплетным клеем, с мелко напечатанными на ней уже по-русски словами: "Для служебного пользования", протянул ее через стол Иванову:
- А документ,- так и сказал: "документ", а не "роман" или "книга",документ - прочли, проработали и вернули. Вы свободны, товарищ Иванов, желаю удачи.
И Рэм Викторович машинально взял у Логвинова книгу, вышел из его кабинета и торопливо, перепрыгивая через две ступеньки, понесся на второй этаж, к Анциферову.
14
За несколько минут до того, как Рэм Викторович постучался в дверь кабинета Анциферова, тот положил на рычаг телефонную трубку.
Теперь он узнал все, что хотел. Вернее, что узнавать было - нечего.
Он несколькими днями раньше решился наконец и позвонил в прежнюю свою "контору".
И вот теперь получил ответ.
Не ответ, думал он отрешенно, глядя из окна на Старую площадь, на памятник ветеранам Плевны, на толчею у входа в метро, а просто конец вопросам, пустышка, ноль. Теперь-то уж он совсем один, окончательно.
С Лубянки ему сообщили ровным, безличным голосом - впрочем, и он задал им эти вопросы некоторое время назад таким же официальным тоном, будто речь шла вовсе не о нем самом, не о бывшей его жене и сыне, а о совершенно посторонних людях, судьба которых почему-то, он не был обязан объяснять почему, заинтересовала ЦК,- наведя наверняка основательно и тщательно справки, ему сообщили, что лица, о которых он запрашивал, погибли, возвращаясь из заграничной командировки, в авиакатастрофе еще в войну, сын же их, остававшийся в Москве у бабушки, окончил впоследствии суворовское училище и пошел в кадровые военные. Погиб, выполняя свой интернациональный долг в одной из братских стран,- в какой именно, не сказали, это и по сей день оставалось государственной тайной. Он был женат, и у него, в свою очередь, был сын, родившийся в пятьдесят седьмом году, но ни о его вдове, ни об их сыне достоверных сведений нет.
Анциферов, молча слушавший то, что ему докладывали по телефону, не сразу понял, что он дед, что у него где-то есть внук. Лишь когда в кабинет вошел запыхавшийся, в растрепанных чувствах, Иванов и он обернулся к нему от окна, он сообразил это и понял, что теперь ему искать не сына, а внука, и в уме попытался подсчитать, сколько же сейчас внуку лет. И еще подумал, а нужен ли ему, внуку, он, дед, и вправе ли он искать его и тем самым вмешиваться в жизнь уж и вовсе незнакомого ему человека, может быть, а то и наверняка, и не слышавшего никогда о деде.
Иванов молча протянул ему полученную от Логвинова книгу, и Анциферов сразу увидел название: "Доктор Живаго".
- Поговорили? - только и спросил.
- Поговорили...
Анциферов долго смотрел на него, потом решительно сказал:
- Тогда пойдем.- И первым направился к двери.
Проходя вперед Иванова, вернул ему книгу и осуждающе кинул на ходу:
- Так и будешь ходить с ней по Москве?.. Хоть в газетку завернул бы.Вернулся к столу, взял с него газету, протянул Иванову: - На.- И едко на ходу усмехнулся: - Конспираторы...
Был конец рабочего дня, Анциферов и Иванов шли пустым коридором, спустились на первый этаж, пересекли огромный, как футбольное поле, вестибюль, прапорщик на выходе, покосившись на мгновение на их пропуска, козырнул им.