Да, все они, эти командоры с магистрами, молодцы – мир берегут, за стабильностью и благополучием смотрят, за прогрессом следят, чтоб технологии не переросли дух и нравы.
Всё это славно и просто замечательно, но она – подданная Российской империи, и не желает, чтобы Орден водил её Родину на помочах, как дите неразумное!
Опять у меня эмоции на первом месте! – покривилась девушка, и громко позвала Паратова:
- Илья! Поехали.
- А ходок?
- Без нас разберутся!
Илья посмотрел на подъезжавшие паромобили, перевел взгляд на замотанную руку, и кивнул.
- Так-то так… Поехали!
3. Российская империя, Владивосток
Стремительный паровоз, обтекаемый, как дирижабль, несся по дуге, уводя за собою вереницу вагонов. Из окна купе Антону было хорошо видно, как бешено толкаются его рычаги.
Газ, сгоравший в топке, не давал дыма, и только отработанный пар расходился тающими вихрями, обмахивая зализанную будку и чуть выпиравшие полушария тендера. Это было красиво, но и говорило о плохом присмотре в депо – видать, прокладки в конденсаторе прохудились, раз уж пара столько выходит зазря…
- Красота-то какая, етить-колотить! – проговорил Еремей Потапович, заглядывая в окно. – Лепота!
- Во-от! – затянул Уваров. – А ты еще ехать не хотел.
- Дык, ёлы-палы… - смутно сказал ординарец.
За окном, словно караван добродушных исполинов, курчавых от зелени, проходили невысокие сопки. А вот и море блеснуло, выказывая самый кончик залива.
- Ишь ты его…
Поезд то прижимался к самому берегу, то отходил, повторяя изгибы Великого Сибирского пути.[9]
Перед Седанкой пошли дачи, а вот и окраины показались – старые здания из тёмно-красного кирпича смотрелись солидно, с подлинно купеческим степенством.
Вторая Речка открывалась широкими мощеными улицами, по которым катили машины и прогуливались пешие. Антон подумал с удовольствием, что его надежды сбылись – Владивосток представлялся экзотичным, немного даже заморским.
Среди обычных вывесок магазинов Елисеева, Тестова или Хлудова, то и дело ярчели полотнища, испещрённые иероглифами. А во-он на той сопочке, прямо со склона, вырастают сурового вида редуты морской крепости. Левее форта синеет луковичка церкви, а правее загибает углы крыши буддистский дацан. Азия-с.
Нырнув в туннель, поезд замедлил ход, и буквально подполз к вокзалу, выстроенному в стиле русских палат.
- Приехали! – сообщил Гора, подхватываясь.
- Похоже на то, – хмыкнул Уваров.
Открыв дверцу шкафа, он снял с вешалки мундир, и облачился. Глянул в зеркало, по уставу ли сидит фуражка. Фуражка сидела, как надо.
На привокзальной площади Антона Ивановича встречали двое – мужчина лет тридцати, простоватой внешности и в партикулярном платье, с повязкой на левой руке, а также девушка редкой красоты, прилагавшая массу усилий, чтобы скрыть всё то, чем её щедро наградила природа.
- Ишь ты ее… - буркнул Ерёма.
«Неужто феминистка? – подумал Уваров, любуясь девичьим личиком, не тронутым помадой, пудрой, да тушью. – Не дай Бог…»
- Потапыч, сними пока номер в ближайшей гостинице.
- Эт-можно. Я тут одну знаю, «Золотой Рог» прозывается… Ну, как знаю? Сказывали про неё…
Но граф уже не слушал верного ординарца, его вниманием завладела девушка.
Она подошла ближе, стараясь не покачивать бедрами.
- Антон Иванович? – уточнила красавица.
- Так точно, - поклонился Уваров. - А вы, надеюсь, та самая агентесса Облонская?
- Сыскной агент Облонская, - сухо представилась девушка.
- А имя у сыскного агента Облонской имеется? – кротко осведомился начальник Региональной канцелярии.
- Марина Васильевна, - вздернул сыскной агент свой чудный носик. – Пожалуйте в машину, господин Уваров.
- С удовольствием, госпожа Облонская, - мягко сказал Антон Иванович.
Марина посмотрела на непосредственное начальство с подозрением: насмешничает оно, что ли? Начальство ей мило улыбнулось.
Региональная канцелярия Третьего отделения размещалась на Светланской, занимая весь верх добротного особняка, выстроенного в два этажа на склоне, спускавшемся к главной улице. Впрочем, со Светланской к канцелярии следовало подниматься в гору. Таков уж был Владивосток – ни единого ровного места.
Зато кабинет начальника мог порадовать душу любого бюрократа – тут и большой стол, и кожаные кресла, и поясной портрет государя – художник изобразил Александра Четвертого в пол оборота. Затянутый в полковничий мундир, император был орёл.