Но до чего ж несносна «унылая пора» жизни! Хотя – стоп. Чего это он? Рановато «брату Володимеру» на покой – плоть его крепка, дух тверд, а ум ясен! Голицын нетерпеливо посмотрел на часы – брат Парциваль опаздывать изволит...
Обойдя длинный монастырский стол, вдоль которого выстроились в два ряда тяжелые стулья с точеными ножками и прямыми спинками, Владимир Зенонович занял место во главе.
В то же мгновенье отворились створки высоченных дверей, отделанных черепаховой костью с угловатыми виларскими узорами. Лакей в белых чулках, синем фраке и открытом жилете поклонился и возгласил:
- Командор-консул[3] Китайской империи, Парциваль де Краон!
В Хрустальный зал тут же вкатился небольшого росточку, кругленький, толстенький человечек с лицом румяным, брыластым и строгим. Строгость ему не шла.
Зато костюмчик сидел – брат Парциваль щеголял в белом френче с воротником-стойкой, на левом рукаве которого выделялся шеврон – щиток с красным «тамплиерским» крестом, а на груди слева – нашивка. Белые форменные брюки были заправлены в высокие сапоги из светло-коричневой кожи, под цвет портупеи. Фуражку-кепи де Краон держал на отлете.
- Брат мой! – воскликнул он, прикладывая ладонь к сердцу. – Прошу великодушно меня простить, задержали дела!
- Ходоки? – неприязненно спросил Голицын.
- Ходоки! – энергично кивнул командор-консул, из-за чего брыли колыхнулись.
Сенешаль-маршал сделал гостеприимный жест: присаживайся.
Рухнув на жалобно скрипнувшее сиденье, де Краон возложил полные, короткопалые руки на стол.
- Тревожные вести, брат мой, - заговорил он озабоченно. – Контрабанда в Китай резко усилилась.
- Мальвара?
- Армаферрит!
Владимир Зенонович крякнул. Если бы речь шла о мальварине, то можно было бы «провентилировать» сей щекотливый вопрос у тех же сирен, через цепкие ручки которых проходит каждый баллон с «супержижей».
Вполне возможно, что в каком-то из подводных поселков нашлись предприимчивые «пучеглазики», сообразившие, как им торговать напрямую, без посредничества сирен и командора-консула Акватии. А вот армаферрит…
Тут некому пенять: все производство суперстали, от выплавки до опта, сосредоточенно в руках Ордена. Выходит, кто-то из своих «шалит»?..
- А сенешаль-визитатор…[4] - затянул Голицын. – Он, случайно, никому не повышал квоты, брат мой?
Парциваль прижал к груди обе пухлые ручки.
- Нет, нет! – с жаром воскликнул он. - Без общего решения, без подписи Великого магистра… Что ты, что ты!
Квоты строго ограничены – и России, и Франции, и… и всем! Правда, англичане второй год канючат, требуя добавки…
- Обойдутся! – отрезал сенешаль-маршал.
- И я того же мнения, - поспешно согласился де Краон.
Владимир Зенонович встал, и сделал нетерпеливый жест поднимавшемуся из-за стола Парцивалю – сиди, мол.
Командор-консул упал обратно на стул.
Голицын приблизился к окну, и сгорбился. Неужели случилось то, что виделось ему в самых страшных снах? Неужто зря он молился Господу, дабы Он, в неизреченной силе своей, отвел от Ордена погибель сию, имя которой – утрата единения? Если жажда наживы и преуспеяния овладеет братией, сплоченные ряды Ордена утратят строй – и мир погрязнет в дрязгах…
Владимир Зенонович зябко передернул плечами, поднимая лицо и представляя, как сейчас на щеки и лоб ложатся разноцветные отсветы витражей… Господи, до чего ж несвоевременные мысли!
Он отер лицо ладонями, словно магометанин, совершавший намаз, и мрачно задумался. Китай… Ох, уж этот Китай…
Чертова Поднебесная! Политику Пекина можно озвучить через испанскую пословицу: «Пускай кислое вино, но свое!» Китайцы даже ходоков игнорировали, не взирая на то, обладали ли «попаданцы» опасными знаниями Сопределья, или являлись обычными обывателями – всех «гостей с той стороны» равно высылали в лагеря, раскиданные по самым глухим уголкам Синьцзяна.
С Китаем у Ордена нет договоров, в эту закрытую империю не поставляется ни суперсталь, ни «супержижа» - тамошние паровозы пыхтят на угле. Вот косоглазые и нашли лазейку… С чего бы вдруг?
- А что говорит наш почетный консул[5] в Пекине? – разлепил Голицын плотно сжатые губы. – Сунь Си-тао, кажется?
Парциваль поежился.