Только Эстер с ее тактом и настойчивостью удавалось иногда нарушить планы мужа, пользуясь своим влиянием на него.
– Пути господина отца нашего неисповедимы, – пошутила она.
– И таинственны, – заключил мальчик.
– Не всегда. Его антипатия к Комотти, например, вызвана тем, что журналист – полная его противоположность. Комотти родился аристократом, он образован, имеет диплом.
– А папа? – осведомился Эмилиано.
– Папа – человек, который сам себя сделал. Его способности увели его далеко. Однако это не мешает ему завидовать Пьер-Джорджо Комотти. Но что ты заставляешь меня говорить! – спохватилась Эстер, осознав, что рассуждает о серьезных вещах с сыном, которому еще только одиннадцать лет.
– Ты думаешь, я не понимаю? – обиделся Эмилиано.
– Я думаю, что ты понимаешь слишком много, – заключила она. – И это меня сильно беспокоит.
1990 год
АРЛЕТ
Глава 1
Я была в центре запруженной народом площади. Рядом со мной толпились люди: студенты, белошвейки, лавочники, слуги, солдаты, мальчишки и добропорядочные буржуа – все точно сошли со сцены, такими нереальными они казались. Около моих ног крутился щенок с большими висячими ушами и глазами, полными бесконечной преданности.
Щенка звали Пиппо, и он потянул меня за собой по какой-то желтой сверкающей поверхности, в которой реальность отражалась как-то искаженно. Радостная атмосфера превратилась вдруг в чудовищный бред. Собака стала драконом со многими головами – одни из которых были головами хищных животных, а другие, сверкающие полированным металлом, походили на жестоких механических роботов.
Неожиданно желтая поверхность начала шевелиться, вздыматься, словно бурное море, и, превратившись в черную пучину, все поглотила. Я сопротивлялась таинственной силе, которая пыталась увлечь и меня, хотела кричать, но мне удалось издать лишь слабые стоны.
– … Синьора, синьора, вам плохо? Встревоженный женский голос вызволил меня из пучины, и ласковая рука вернула на поверхность. С трудом я открыла глаза. Горничная в голубой форменной одежде наклонилась надо мной. Я лежала на кровати с шелковой ночной рубашкой в одной руке и золотой булавкой Эмилиано в другой.
– Простите, что я позволила себе разбудить вас, – извинилась женщина. – Я была в гостиной и вдруг услышала стоны. Я испугалась, что вам плохо.
– Вы не представляете, как хорошо сделали, что разбудили меня, – с чувством облегчения сказала я. – Я видела кошмарный сон.
– Могу я быть чем-нибудь полезной? – спросила горничная.
У нее был располагающий вид, вызывающий доверие.
– Вы уже помогли мне. Я вам очень благодарна.
Горничная вышла, одарив меня милой улыбкой.
Я поднялась с кровати, положила золотую булавку на ночной столик, рубашку бросила на спинку кресла и пошевелила онемевшими пальцами. Взглянув на часы, обнаружила, что уже четыре часа пополудни. Я спала больше трех часов.
Я оглянулась по сторонам и вспомнила о цели моего прибытия в «Гранд-Отель» на медицинский конгресс, потом в памяти всплыла встреча с барменом Доменико, мое удивление при виде этого номера, который в течение пяти лет был местом моих любовных свиданий с Эмилиано, и наконец, растерянность при известии, что номер оставался в моем распоряжении даже после его смерти.
Ошеломленная всеми этими воспоминаниями и неожиданными открытиями, я забыла о своем служебном долге. Я легла на постель, где пять лет назад спала в последний раз с любимым, и, сжимая в руке его булавку для галстука, постаралась определить ту таинственную силу, которая влияла на мою теперешнюю жизнь.
Я не могла похвастаться хорошим характером и вряд ли вызывала симпатии у большинства людей. Я терпела жизнь, которая выпала мне на долю, как платье с чужого плеча, которое я тщетно пыталась приспособить к своей фигуре.
В молодости я словно щепка плыла по течению жизни, не имея своих убеждений и устремлений. Мой первый сексуальный опыт я получила, руководимая не любовной страстью или любопытством, не из принципа свободной любви, который тогда исповедовался многими, а просто так, чтобы развеять устаревшие мифы о морали, в которые я уже не верила.