— Все так, — снова вздохнул красавец. — Просто их слишком много. Мне их очень жаль состригать. Что делать? — возмутился он в очередной раз.
— Вы цирюльник, вам и решать, — пожал плечами Готфрид. Ему и самому было безумно жаль роскошных локонов Анастасии, но и он ничего не мог поделать — моду во дворцах диктовал не он, и сейчас в почете были короткостриженые или даже бритые головы у дам и их напудренные и надушенные парики. А так приятно пропускать пряди своей женщины через пальцы в моменты интимных ласк. Только где их взять?
— Нет, я так не могу, — всплеснул руками красавец-цирюльник, снова обойдя вокруг Анастасии. — Она королева, и почему бы ей не ввести новые каноны красоты? — произнес он неожиданно твердым тоном. — Парики на помойку. Естественная красота длинных волос снова в моде!
И он, наконец, взяв в руки ножницы, пощелкал ими, собираясь укоротить первую прядь.
Анастасия вздохнула, навеки прощаясь со своими роскошными волосами, зажмурилась и отдалась на милость ласковых рук мастера. Волос ей было искренне жаль — она так долго их отращивала. В школе-интернате носили короткие прически, поэтому и она ходила стриженной под мальчика, а в монастыре, к ее великой радости, были не столь строгие правила и никто не был против ношения длинных волос. Но сколько раз она их практически опаливала практически полностью своими взрывами даже сосчитать невозможно, как, впрочем, и ресницы, и брови, оставаясь порой вообще без единого волоска на голове. Но природа брала свое — она щедро наградила ее шелковистыми иссиня-черными локонами, завивающимися в крупные кольца — и те отрастали снова и снова.
Над ухом клацнули ножницы, и Анастасия снова шумно выдохнула, приготовившись к самому худшему. А с другой стороны, что ей переживать? Не пройдет и двух месяцев, как от ее короткой стрижки не останется и следа — волосы снова отрастут. Уж она-то это знала наверняка по своему опыту.
Цирюльник колдовал над головой своей королевы не менее двух часов, а та сидела с обреченным видом, не открывая глаз, хотя Рафаэлла с большим зеркалом суетилась рядом, всегда готовая показать, что получается. Подстрижка ожидала и ее, но она совершенно не жалела своих жиденьких косичек, не то что у ее подруги. И была бы рада, если бы мастеру удалось придать ее волосикам более-менее приличный вид и прическе элегантность. Конечно, можно было все состричь наголо, как было модно, но себя в парике она тоже не представляла. Да и не нравились ей парики — пусть плохонькое, но свое.
— Пожалуй, все, — довольным голосом произнес цирюльник и, как фокусник на рыночной площади, сдернул с Анастасии простыню, что закрывала ее, и, подхватив под мышки, поставил на ноги.
Рафаэлла возникла перед подругой со своим зеркалом в руках.
— Прошу взглянуть, — предложил мастер и ласково дернул Анастасию за локон.
Та приоткрыла сначала один глаз, потом второй, боясь увидеть себя в новом облике, но не веря своим глазам, громко ахнула. Мастер не зря именовался мастером — из зеркала на нее смотрела широко распахнутыми от изумления ореховыми глазами красавица — тонкая, изящная в своем новом бархатном наряде кремового цвета и замшевых сапожках более темного оттенка. Но даже не костюм произвел на нее впечатление, это всего лишь одежда, а прическа — волосок к волоску, локон к локону, спадающие каскадом на плечи и спину. Анастасия тряхнула головой, не веря, что это она, затем тряхнула головой еще раз — все продолжало оставаться на своих местах, каждый волосок, каждый локон. А длина, она даже с недоумением взглянула на пол, усыпанный ее волосами, которых вполне хватило бы на подушку-думочку. Ее словно и не стригли. Она подняла руку и провела по вискам, где волосы были несколько короче, а потом развернулась спиной, чтобы удостовериться, что ей это не кажется, и мастер сохранил всю красоту ее волос и их богатство.
— Как два крыла за спиной! — отозвался Готфрид, любуясь Анастасией. — Невероятно. И парик можно нацепить поверх всей этой красоты, если понадобится. Но думаю до него дела не дойдет. Все оценят естественную красоту своей королевы, когда она предстанет перед своими подданными.
Цирюльник стоял, скрестив руки на груди и ожидая похвалы от девушки.
— Мастер, я вас обожаю, — произнесла она негромко и покачала головой. — Вы самый великий мастер парикмахерского искусства. И стричься теперь я буду только у вас.
И от переполнявших ее чувств она бросилась ему на шею.
— Такого мне еще не говорили, — всхлипнул цирюльник и смахнул набежавшую слезу. Он был безумно счастлив угодить своей королеве, но при этом не смел обнять ее.