— Я знаю, ты сможешь.
Готфрид подошел к ней и, приподняв голову за подбородок, впервые мягко поцеловал в губы. Поцелуй Анастасии совершенно не понравился — от него ей стало как-то не по себе. И пусть царедворец ее близкий родственник… Стоп-стоп. Да какой он ее родственник? Она тихо чертыхнулась. Это той Анастасии, которая в ее будущем где-то застряла, он родственник — родной дядя, а ей — абсолютно посторонний человек. Нет, может, он и был когда-то родственником, но сколько веков уже прошло.
Готфрид после поцелуя тоже внимательно посмотрел на Анастасию, а затем задумчиво провел кончиками пальцев по своим губам. Ему показалось, что он только что поцеловал не дочь своего родного брата, племянницу, хоть и королеву, а самую лучшую любовницу, о которой можно только мечтать. Он даже тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения — девушка, конечно, хороша, он в этом не усомнился ни на секунду. Невероятно красива, утончена, от нее исходит такой изысканный аромат, но она его ближайшая родственница, к тому же его королева. Поцелуй не должен был вызвать таких приятных ассоциаций.
«Надо пригласить к себе в постель какого-нибудь красотку, — решил царедворец. — Вот к чему приводит длительное воздержание и желание соблюдать верность своей супруге».
И чтобы больше не испытывать судьбу, он решил, что в будущем будет целовать Анастасию только в щеку, в лоб или в кончик носа. Больше никаких губ.
Еще раз внимательно взглянув на девушку, Готфрид привлек к себе Рафаэллу, неизменно крутившуюся рядом, и тоже поцеловал ее в губы. Та ошалело уставилась на Готфрида. Что это с царедворцем? Он ей улыбнулся, как ни в чем не бывало и, не почувствовав ничего, словно и не целовал привлекательную девушку вовсе, выпустил ее из объятий. Похоже, что только поцелуй с Анастасией вызывал у него совсем не родственные чувства…
Глава 5
В долгое путешествие ко дворцу Верховного правителя решено было отправились рано поутру, когда роса на траве еще не успеет высохнуть, когда краски просыпающегося мира будут казаться ярче, а птицы петь звонче, чем душным днем.
Клеппер вороной масти по кличке Ураган нетерпеливо бил копытом и кивал головой, дожидаясь своего седока. Его держал под уздцы совсем молоденький конюший и с завистью смотрел на жеребца, на котором ему никогда не прокатиться, разве что тайно, опасаясь быть выпоротым. В свое время отец Анастасии, король Генрих содержал конюшни, одна из которых находилась в замке его брата, он имел также несколько заводов по разведению лошадей. Король обожал породистых жеребцов, а Готфрид расстарался для своей королевы, не позволив ее мачехе, разбазарить и пустить по ветру, что создавалось с такой любовью. И пусть скачки и соревнования по выездке давно не проводились, но основной табун все же удалось сохранить для будущих времен.
«Придет время, — рассуждал царедворец, глядя с улыбкой на прядущего ушами Урагана, — сама королева будет открывать состязания на этом прекрасном жеребце, словно созданном для нее».
С молчаливого согласия Готфрида, Анастасия решила для себя, что уже вполне сносно сидит в седле, поэтому в путешествие предпочла отправиться верхом, а не в карете. Пусть та ее сопровождает, и, когда она устанет, все-таки дорога долгая, а у нее еще нет привычки подолгу сидеть в седле, то обязательно пересядет на жесткую лавку рядом с подругой. Рафаэлла же, как выяснилось, панически боялась лошадей, поэтому путешествовала, как и положено истинной аристократке, в карете, но не со своими гербами, а Восточного королевства, так чести больше считала она. Вместе с ней за занавешанными плотными шторками оконцами на подушках расположились слуги, роль которых по-прежнему играли молчаливые монастырские сестры. Готфрид немного покатал их по королевству, вводя в заблуждение шпионов всех мастей, а не только соглядатаев принца Рудольфа, и привез назад в замок, где они за молитвами дожидались, пока их королева закончит обучение. В карету, не скупясь, Готфрид запряг четверкой гнедых клейдесдалей — пусть все видят и завидуют своей королеве.
Анастасия кое-как взгромоздилась на своего жеребца под веселые, а порой и несколько пошлые шутки воинов из охраны. Те в отличие от учителей девушки и сопровождающих ее монахинь совершенно искренне принимали ее за дочь царедворца, поэтому особо с ней не церемонились. Легко взлетать в седло, как ее дядя, у Анастасии еще совершенно не получалось, но зато она уже сидела, как подобает настоящей королеве, гордо выпрямив спину и задрав подбородок высоко к небу. Конь заплясал под ней, но девушка властной рукой натянула поводья, давая почувствовать животному свою силу и уверенность, а затем потрепала его по шее и мягко тронула бока жеребца коленями, посылая его вперед. От шпор она отказалась сразу по нескольким причинам, и одна из них была до безобразия меркантильной — металл, якобы, портил замшу ее новеньких сапожек. На самом деле, ей просто жаль коня — Анастасия даже со стороны не могла смотреть и всякий раз отворачивалась или зажмуривалась, когда острые шпоры втыкались животному в живот или в бока. Это не для нее — уж лучше просто пнуть ногой в сапоге строптивое животное, по крайней мере, не так обидно и больно, на ее взгляд. Ну, не могла она признаться в этом.