– Благодарю тебя, но я не могу принять такой дар, – покачала головой Анна.
– Почему? – удивилась женщина.
– Потому что не хочу лишать тебя такой дорогой и красивой вещи.
Эстер улыбнулась с оттенком горечи.
– Вещи действительно ценные мы с тобой хорошо знаем. А это всего только брошка и больше ничего. Это память, память о моей матери. Я бы никогда ее не продала. Но хочу, чтобы ты знала, что я очень люблю тебя!
И две женщины обнялись на глазах у немногих посетителей, сидевших в этот час за столиками в кафе «Гамбринус».
Выйдя из кафе, Анна и Эстер добрую часть пути прошли вместе. Потом Гризи зашла в редакцию, чтобы отдать свой рассказ, а ее подруга отправилась домой.
Подойдя к своему дому, Эстер увидела Ипполиту Кривелли, поспешно выходившую из подъезда. У дверей она едва не столкнулась с ней. Вид у девушки был какой-то странный, волосы растрепаны.
– Куда ты так спешишь? – спросила ее Эстер.
– О, добрый вечер, синьора Монтальдо, – запоздало поздоровалась Ипполита.
– Ты была у нас? – осведомилась Эстер.
– Да, – ответила та. – Я заходила за Эмилиано, но его дома нет. Я нашла только вашего мужа. – Последние слова она произнесла с некоторой запинкой.
Тень смущения или досады мелькнула на лице девушки.
– Но Эмилиано на спортивной площадке с твоим братом, – напомнила Эстер. – Разве ты не знала?
– Вы уверены, синьора? – пробормотала та. – А впрочем, Эмилиано и вправду должен быть на спортплощадке. Память у меня никуда не годится. Пойду, поищу их там. До свидания, синьора, – попрощалась она и торопливо удалилась.
У Эстер остался в душе неприятный осадок от этой встречи. Не только потому, что Ипполита была предметом сплетен из-за своего чересчур свободного поведения, и Эстер не приветствовала встреч этой уже весьма опытной девушки с чистым наивным Эмилиано. Что-то было в ней такое, что ей совсем не нравилось.
Дома Эстер нашла Эдисона в гостиной. Ее муж с отрешенным видом работал. Пробормотав приветствие, он тут же склонился над толстой рукописью, которую держал на коленях.
Эстер достала из сумочки письмо Полиссены и уже хотела показать его мужу, но вспомнила, что та просила ее держать при себе эту новость, и убрала конверт. Мужу она решила ничего не говорить. Не столько потому, что не хотела создавать ему лишних забот, сколько чтобы наказать его за недавнюю измену.
Апрель 1945 года
Несмотря на ужасную боль в горле и высокую температуру, Анджелина уже решила встать и приняться за свои обычные обязанности, когда почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Только тут она поняла, что по-настоящему больна, а врач, пришедший осмотреть ее, диагностировал сильную ангину.
Врача звали Босси. Это был еще молодой доктор, недавно занявший это место и не пользовавшийся полным доверием Полиссены. Она привыкла к старому доктору Поцци, недавно депортированному в Германию за его антифашистские взгляды. Поцци был очень опытным врачом. Об этом же молодом докторе поговаривали, что он получил диплом не столько за свои знания, сколько за сотрудничество с властями, а с медициной у него отношения сложные. Но как бы то ни было, доктор Босси, элегантный, с важным выражением на лице человек, прописал больной сульфаниламиды – недавно открытое лекарство, которое считалось эффективным против любой инфекции.
– А хинин? – заметила Полиссена.
– Принимайте указанными дозами, – сказал он. – И добавьте четыре таблетки стрептоцида в день.
– Она ничего не ест, – пожаловалась Полиссена.
– Это вполне понятно, – пояснил врач. – У нее сильно воспалено горло. К тому же организм борется с инфекцией. Нужно давать ей лекарства и побольше питья. Давайте ей лимонад с сахаром.
– В наше-то время? – иронически заметила женщина.
– Давайте ей то, что сможете, – сухо ответил врач и ушел.
Полиссена отложила немного сахару, который хранила для особых случаев. Этим коричневатым сахаром она подслащивала тот противный суррогат, который подавала еженедельно лейтенанту Карлу Штаудеру и который немецкий офицер пил, чтобы не огорчать хозяйку дома. Что же касается лимонов, то она даже не знала, где искать их. Цитрусовых было очень мало с тех пор, как союзники заняли Сицилию и изолировали юг от остальной Италии. Здесь мог бы помочь Микеле, но тот куда-то исчез с самого утра, отправившись на поиски еды. На прошлой неделе Полиссена сварила последнюю курицу, и запас продуктов был на исходе: несколько баночек варенья, заготовленного прошлым летом расторопной Анджелиной, тощий мешочек риса, на который было жалко смотреть, и немножко сухого гороха – вот и все, что оставалось им на троих. Накануне вечером прошел слух, что по карточкам будут выдавать картошку, и, узнав об этом, Микеле одним из первых появился на площади еще до зари. Он был вторым в длинной очереди, которая образовалась в течение часа, но будет ли от этого толк, наверняка никто бы не мог сказать.
Полиссена ухаживала за Анджелиной и занималась домом. Ей удалось заставить больную служанку выпить кружку кофе из цикория, подслащенного сливовым сиропом, который бедняжка проглотила, скорее чтобы доставить удовольствие хозяйке, чем в надежде помочь своему горлу.
Радио передавало скупые военные сводки: враг продвигался, но лишь по причине того, что наши доблестные войска закреплялись на новых, заранее подготовленных рубежах, с которых они вскоре перейдут в контрнаступление, давно уже обещанное дуче. Что-то невнятное говорилось о забастовках в Милане, об антивоенных выступлениях отдельных групп пораженцев, инспирированных англо-американскими шпионами.