Полиссена вышла в сад, где еще в прошлом году распускались прекрасные цветы, принесенные теперь в жертву вульгарным нуждам военного времени. Теперь здесь были высажены салат, редиска и кустики помидоров. Мороз погубил этой зимой много фруктовых деревьев, за исключением яблонь, которые уже зацвели и представляли собой изумительное зрелище со своими белыми и легкими, как хлопья снега, цветами среди распускающейся молодой листвы.
Белые лебеди погибли еще в прошлую зиму, пораженные какой-то странной болезнью, которую никто не мог объяснить. Только черный лебедь остался невредимым, плавая в одиночестве посреди пруда. Микеле подкармливал его скудными остатками с кухни.
Прополов сорняки на грядках, Полиссена вернулась в дом, к постели больной. Анджелина выглядела неважно, и, в конце концов, Полиссена решила отправиться в поселок, чтобы найти для нее лимоны и купить лекарства. Сев на велосипед, она покатила по улицам поселка, где немцы и местные фашисты лихорадочно сновали туда-сюда, очевидно готовясь к отступлению. Крутя педали, Полиссена не смотрела по сторонам и старалась не обращать внимания на ехидные улыбочки и обидные замечания, которые местные жители отпускали ей вслед.
Для всех она была женщиной немецкого офицера Карла Штаудера, и враждебность людей усиливалась пропорционально слабости немецких дивизий, которые на всех фронтах не могли больше сдерживать войска союзников. В отношении гражданского населения вермахт в Белладжо не учинял особых репрессий, но немцев и здесь не любили.
Еженедельные визиты лейтенанта Штаудера на виллу «Эстер» не прошли незамеченными для местных жителей, и любовная связь между немецким офицером и зрелой синьориной Монтальдо сделалась предметом пересудов во всех домах. Рассказывали, что в то время, когда народ умирал с голоду, в гостиных виллы устраивались пиры из продуктов, привезенных офицером. Фигурировали сведения об обедах с икрой и шампанским, с дичью, тортами, с шоколадом и кофе. Самые ярые ненавистники считали Полиссену шпионкой на службе у вермахта. Были и такие, которые утверждали, что именно она донесла на доктора Поцци, за что он и был депортирован в Германию.
Полиссена не могла не знать о враждебном отношении к ней в поселке, но, как все невинные души, не представляла, до какой степени скомпрометировала себя. Микеле не раз предупреждал, чтобы она вела себя поосторожнее, но по простоте душевной она пребывала в иллюзии, что все эти домыслы не могут бросить тень на ее нежную любовь.
Войдя в аптеку купить лекарство для Анджелины, Полиссена даже не заметила недоброжелательных взглядов, обращенных на нее. Улыбнулась аптекарю, который дал ей таблетки стрептоцида, с мягкой любезностью попрощалась с ним и снова принялась колесить по лавкам в поисках лимонов. Но торговцы качали головой в знак отказа, вполголоса бормоча оскорбления. Они бы не дали ей того, что она спрашивала, даже если бы это у них и было.
В конце концов, видя бесполезность своих попыток, она решила обратиться к Моссотти. Подъехав к гостинице в полдень, Полиссена удивилась, найдя ее пустой.
– Ресторан закрыт? – спросила она.
Моссотти, как всегда, приветливо поздоровался с ней, улыбнувшись доброй улыбкой.
– Повариха заболела, – ответил он. – А девушка, которая прислуживает за стойкой, вывихнула лодыжку. Как видите, я остался один. Если могу быть полезен, я к вашим услугам.
– Наша Анджелина больна, – объяснила Полиссена. – Доктор велел давать лимонад, но найти лимоны сейчас невозможно.
Моссотти пошел в кухню и вернулся, неся три подсохших лимона.
– Они невзрачны на вид, но немного сока в них еще должно быть, – сказал он. – Это все, что у меня есть.
Полиссена была растрогана этим даром.
– Я бы не хотела показаться наглой, но не найдется ли у вас немного настоящего сахара? – поколебавшись, спросила она.
– Ради Анджелины мы сотворим и это чудо, – ответил трактирщик, доставая из-под стойки глиняный горшок.
Высыпал из него кучку сахара и завернул в синюю бумагу.
– Привет от меня дорогой Анджелине, – улыбнулся он, вручая кулечек Полиссене.
– Писем нет? – на всякий случай спросила она, хоть и знала, что это бесполезный вопрос.
Если бы для нее было письмо, Моссотти сразу передал бы его.
– К сожалению, нет, – серьезно ответил он.
– Почти два месяца, как я не имею известий от родственников, – пожаловалась она.
– Будьте уверены, что скоро они будут, – сказал хозяин траттории и задумчиво посмотрел в сторону, словно не решался что-то сказать.
– Вы что-то скрываете? – спросила она, обеспокоенная этой неожиданной переменой. – Вам известно что-то о них?
– Нет, у них все в порядке, – успокоил он. – А вот вам, синьорина, если позволите, я бы хотел дать один совет.
– Совет искреннего друга никому не помешает, – сказала Полиссена.
– Тогда возвращайтесь на виллу и никуда не выходите. Если вам что-то понадобится, передайте мне, и я постараюсь, по возможности, найти вам это!
– Но почему? – с удивлением спросила Полиссена.
Моссотти закусил губу, прежде чем ответить, и помедлил, подыскивая подходящие слова.
– Вы должны доверять мне, синьорина Монтальдо, – почти умоляюще сказал он. – Послушайте меня, и вы не раскаетесь. И еще. Не впускайте больше на виллу этого немецкого офицера. Вы меня поняли, не так ли?
Полиссена густо покраснела.
– Но что вы говорите, Моссотти, – залепетала она. – Я… Я не понимаю.
– Нечего и понимать, синьорина Монтальдо, – отрезал он. – Вопрос в том, принять или не принять дружеский совет. Власть немцев и чернорубашечников подходит к концу, – продолжал Моссотти, понизив голос, – и здесь с минуты на минуту начнется светопреставление, – прошептал он, приложив палец к губам.
Вошли двое, пожилой мужчина и женщина лет за тридцать, и оба как-то странно взглянули на Полиссену.