– Кончай выпендриваться.
– Папа сказал, сегодня ты сама постирала свои вещи. Это правда? – Он округлил глаза, изображая неподдельное удивление. – Кто вы, девушка, и что вы сделали с моей сестрой?
Закатив глаза, я уселась на стол.
– На случай, если давно не говорила тебе этого: я рада, что ты мой старший брат, – Я ласково погладила его по голове. – Даже когда ты на меня наезжаешь.
– Хочешь, посмотрим какое-нибудь кино?
– Только если ты сперва почистишь зубы. Терпеть не могу, когда от тебя пахнет арахисовым маслом и попкорном.
Брат театрально вздохнул:
– А я уж было поверил, что ты изменилась.
Мы плюхнулись на пуфики перед телевизором, и Иэн щелкнул пультом. Десятичасовые новости были в самом разгаре.
Девушка-корреспондент бодро щебетала:
– Келвин Верстеег задержан по обвинению в четырех убийствах первой степени и двух покушениях на убийство и препровожден в исправительное учреждение округа Титон. По сообщению наших источников, Верстеег, скорее всего, будет признан невменяемым и неспособным предстать перед судом. Его мозг получил серьезное повреждение при попытке самоубийства, совершенной незадолго до ареста, и, как ожидается, он будет помещен в психиатрическую клинику штата для надлежащего лечения.
– Хочешь, выключу? – поспешно предложил Иэн, бросив на меня обеспокоенный взгляд.
Отмахнувшись от него, я наклонилась вперед, пристально вглядываясь в видеоряд, пущенный фоном. Камера показывала, как Келвина завозят в тюрьму на каталке. Репортеры толпились вокруг, стараясь протолкнуться поближе, насколько позволяла полиция, щелкали камерами и совали ему в лицо микрофоны, но мои глаза видели только человека на краю толпы.
На нем была парка на гусином пуху и темные дизайнерские потертые джинсы, явно совершенно новые. У меня вспотели ладони. Парень наклонил голову, загораживая лицо от камеры, но выглядел в точности, как…
Корреспондентка продолжала:
– Закончив старшую школу Покателло год назад, Верстеег объявил родным и друзьям, что поступил в Стэнфордский университет. Приемная комиссия Стэнфорда подтвердила, что Верстеег подавал документы, но отметила, что зачислен он не был. Отец Келвина Верстеега, аудитор, и его мать, адвокат, отказались от публичных заявлений по случаю ареста сына и не ответили на наши звонки. Однако мы взяли интервью у старшеклассницы Рейчел Снейвли, ходившей в одну школу с Верстеегом. Цитирую: «Не могу поверить, что Келвин убил тех трех девушек. Он бы ни за что не причинил никому зла. Он был таким классным парнем. Я ходила с ним на вечеринку у бассейна прошлым летом. Кэл вел себя как настоящий джентльмен».
– Теперь можешь выключать, – пораженно проговорила я, поднимаясь.
Иэн щелкнул пультом.
– Прости, что тебе пришлось это увидеть. Ты в порядке?
Я подошла к окну, прижалась ладонями к холодному стеклу и выглянула в безотрадную темень на улице, отчаянно надеясь увидеть сливающуюся с дождем фигуру, не спускающую с меня пристального взгляда.
Я не видела его, но он был где-то там.
Джуд жив.
В ту ночь меня бросало то в жар, то в холод.
В шесть, проснувшись оттого, что запуталась в одеяле, я махнула рукой на сон и отправилась на пробежку. Слишком много адреналина в крови, слишком много беспокойной энергии. Мое настроение зловеще отражалось в затянутом облаками небе, грозившем новым дождем.
Я бежала по парку, усердно работая руками, пытаясь оставить Джуда в прошлом. Он не придет. Он сделал, что хотел; время Мэйсона истекло. Прямо сейчас он, вероятно, сидит в самолете, который направляется в Калифорнию, чтобы вернуть к жизни Джуда Ван Сента. И где тут место мне?
Я знала, что с моей стороны было нелогично сердиться на Джуда. В конце концов, он выполнил все свои обещания. Но сердце не хотело следовать логике. Он был нужен мне. Мы были командой. Я чувствовала себя обманутой, зная, что мы никогда не прокатимся на машине, опустив стекла, во все горло подпевая радио. Никогда не проберемся на последний сеанс в кино и не будем держаться за руки в темноте зала. Никогда не поиграем в снежки. После всего, через что мы прошли, разве я не заслужила разделить с ним и что-то хорошее?
Несправедливо. Почему он должен уходить на своих условиях? А как же мои желания? В ярости я выдернула наушники из ушей и согнулась, переводя дыхание. Я не стану плакать по нему. Я ничего не чувствую. Уверена: не чувствую ничего!
Когда смогу выбросить его из головы, пойму, что все эти чувства не были настоящими. Мы сошлись при ужасных обстоятельствах, и пока мы вместе справлялись с трудностями, у меня развилась сильная привязанность к нему. Однажды я вспомню ту ночь под навесом из корней, и мне самой станет смешно, что когда-то я думала, будто он мне небезразличен. Если вообще захочу вспоминать ту ночь.