Нагваль, – передал я. Даже мой беззвучный голос был измучен. Тихондриан умирал, и по его слабеющим мышцам разливалась скорее не боль, а слабость, замедляющая работу внутренних органов. Я припал на одно колено, не в силах заставить себя подняться в гибнущем теле. Нагваль… Добей его…
Хозяин, – согласно отозвалась рысь.
На самом деле это было не слово, а всего лишь волна осознания, но рысь билась в одиночку. Даравек хлестнул потоком алхимического пламени из наручных огнеметов, окатив существо, которое металось у него на спине и плечах, будто живой плащ. Дымное тело Нагваля загорелось, и зверь исчез.
Неожиданно избавившись от груза демона, Даравек потерял равновесие, и ему потребовалась секунда, чтобы развернуться и выровняться. В тот же миг демоническая кошка с ревом появилась из моей тени, сделала прыжок и снова врезалась в военачальника Гвардии Смерти.
Не убить одному, – передал Нагваль, скребя клыками по керамиту наплечников Даравека и высекая искры. Его когти цеплялись успешнее, выдирая искореженные куски брони и разрывая мясо под ними, но каждая из страшных ран затягивалась практически сразу же после нанесения. Добыча благословлена. Дары от Неумирающего Бога. Дары от Многих Изменчивых. Не убить одному.
Я не мог подняться. Не мог выстрелить. На конце поднятой мною руки не было двуствольного болтера, сжатого в бронированном кулаке – она была неровно обрублена по локоть, отсечена клинком одного из прочих телохранителей несколько мгновений назад.
– Хайон, – выплюнул Даравек мое имя кровоточащим ртом, медленно, шаг за шагом приближаясь ко мне. – Я. Тебя. Вижу.
Даравек перехватил поверх плеча кусающую морду Нагваля и начал погружать пальцы в его череп. Рычание демона приобрело исступленные кошачьи нотки.
Хозяин!
Я оторвался от бесполезной оболочки, некогда бывшей Тихондрианом, страдая от бесплотной уязвимости незримой эфирной формы. Мое тело, мое настоящее тело, находилось на расстоянии нескольких километров – сгорбленное, поющее и абсолютно бесполезное. Я ощущал, как воздух вокруг меня подрагивает от опасности, исходящей от привлеченных моим свободным духом бесформенных демонов, которые жаждали вкусить человеческой души. На предосторожности не было времени.
Я сомкнулся вокруг Даравека, просачиваясь через трещины в доспехе, погружаясь в поры на коже и двигаясь вглубь его разума. Овладение входит в число самых крайних и сложных способов атаковать душу. Оно редко срабатывает без насыщенной подготовки, и он немедленно меня почувствовал столь же ясно, как если бы я приставил клинок к его горлу. Углубление в душу сопровождается кошмарным слиянием накладывающихся друг на друга чувств – мозг выступает носителем двух душ, что вызывает в сознании болезненное шипение от сцепляющихся воспоминаний и посылает по перегруженным оптическим нервам жгучие уколы от поступающей сенсорной информации.
Не на этот раз. Дух Даравека был крепок, как железо. Пытаться управлять его плотью было все равно что кричать в шторм: он безнадежно подавлял меня своей силой. Мощью воли он оттолкнул меня от своего тела, а мощью мускулов – сбросил демоническую кошку.
Он был окровавлен и потрепан, отрезан от выживших членов своей группировки, вокруг него рушилась его крепость – но он оставался жив. Не обращая внимания на кровь, которой его рвало на нагрудник, он повернулся, изрыгая сквозь сжатые зубы собравшуюся внутри мерзость и выискивая меня широко раскрытыми бешеными глазами.
Нет. Не меня. Выискивая моего союзника, нашедшегося предателя в самом центре.
– Илиастер.
Один из его ближнего круга был еще жив. Илиастер, этот терпеливый и иссохший герольд Даравека, как обычно стоял, держа в руках косу – символ власти своего сюзерена. Он также получил раны в схватке: его доспех катафрактия был разбит, из спинного силового генератора с шипением летели искры. Я его не трогал, равно как и мой демон-фамильяр.
Илиастер вытащил церемониальное оружие из трупа воина-брата, которого только что обезглавил, и поднял его, защищаясь от собственного господина.
– Ты, – изрыгнул обвинение Даравек, и у него изо рта побежала черная кровь. – Ты предал меня. Ты призвал ублюдка Аббадона. Ты!
С одного бока приближалась рысь-тень, с другого – израненный, но решительный Илиастер.