Должно быть, такая жизнь давит на тебя сверх разумного предела.
В ту ночь, когда я вернулся, он выглядел измученным. Мы были одни, если не считать моей огромной рыси, созданной из теней и обсидиана, которая рыскала по залу, а в ее жемчужных глазах отражались расплавленные небеса. Я еще не видел никого из братьев, кроме Абаддона – большинство отсутствовало, сражаясь вместе с другими флотилиями, а вызов от Эзекиля поступил в тот же миг, как мои сапоги коснулись посадочной палубы «Мстительного духа».
На Абаддоне был надет его боевой доспех – некогда бывший темным облачением юстаэринцев, но в ходе того непостоянного безвременья, что прошло с момента уничтожения Гора Перерожденного, он уже внес несколько изменений. Абаддона отличало от многих наших братьев еще и то обстоятельство, что он не желал полагаться на рабов-оружейников. Он отказывался позволить кому-либо заниматься обслуживанием и модифицированием его черной брони. Висевшие на доспехе трофеи он прибивал сам. Сам вырезал и изготавливал безделушки и амулеты. У легионера нет иного выбора, кроме как разрешать машинам и рабам помогать ему облачаться в броню, но ничего сверх этого Абаддон не терпел.
Он повернулся ко мне. Казалось, его лицо снова наполняется жизнью.
– Искандар, – сказал он. Его омывал свет отравленных, но прояснившихся звезд. Несмотря на его гортанно-протяжный хтонийский говор, мое имя он произнес на тизканский манер. Я всегда ценил этот жест. – Наконец-то вернулся.
– Где флот? – спросил я. – Кровь Богов, Эзекиль, мы практически одни в пустоте.
– Сражается в другом месте. Точнее, сражается в нескольких других местах.
Он говорил о целях и местонахождении наших сил. Мы были рассеяны на ветрах варпа и одновременно вели войну на дюжине театров боевых действий. Фальк и его группировка – Сумрачный Клинок – несли гибель Денарку. Леор с Заиду помогали Кераксии в Пространстве Тилака. Вортигерн, Телемахон и Валикар также участвовали в конфликтах где-то еще. Наши силы были разделены в рамках не знающих границ амбиций Абаддона: они проводили рейды против некоторых из врагов и вели переговоры с прочими – бесконечная и уязвимая паутина войны и дипломатии плелась даже здесь, в нашей сотворенной варпом темнице, а мой златоглазый повелитель был самым быстрым и голодным из ее пауков-ткачей.
Когда он заговорил, просперская рысь подошла к нему сбоку, как домашняя кошка следует за хозяином. Абаддон провел по призрачному меху демона теми из пальцев, на которых не было когтей.
– Нагваль, – поприветствовал он его.
От рокочущего урчания Нагваля по палубе прошла дрожь.
– Этот мне нравится куда больше, – продолжил Абаддон. – Он гораздо честнее, чем когда-либо была твоя волчица.
Я не был уверен, что он имеет в виду; он же, не дав мне ответить, повел Когтем, предлагая мне начать доклад.
– Брат мой, – сказал я. – Илиастер Файлех и его братья ожидают твоего приема.
– Хорошо, – кивнул Абаддон. Его громадную фигуру обрамляло марево в пустоте по ту сторону взрывозащищенных окон наблюдательной палубы. – И?
Я опустился на одно колено, словно рыцарь из былых времен перед своим сюзереном.
– И я подвел тебя.
Его дыхание стало гулким, предвещая грядущий гром.
– Тагус Даравек еще жив.
Я не думал, что Эзекиль убьет меня. Впрочем, также я не рассчитывал и уйти с этой встречи целым и без шрамов.
– Жив, повелитель.
– Хайон, это что-то в моем стиле управления дает тебе основания считать, будто я снисходителен к неудачам?
– Нет, повелитель.
– А к неудаче такого масштаба? – медленно проговорил он, сжимая и разжимая руку с когтями. – Хайон, ты мой клинок. Какой прок с убийцы, который не способен убить?
Я чуть было не посрамил себя возражениями – упорствованием, что Даравек являлся единственной моей неудачей. Пусть так и обстояло дело, но оправдываться этим было бы непростительно жалко.
Абаддон приставил к моему лбу острие одного из когтей. Ему бы потребовалось лишь слегка крутануть запястьем, чтобы содрать мое лицо с черепа. Мне доводилось видеть, как он прежде поступал так с другими. Теперь он носил Коготь почти все время. Редко когда кто-нибудь мог обратиться к нашему владыке без того, чтобы свет далекого солнца или люмосфер комнаты не отражался на страшных косах, тянувшихся от его пальцев. Отключенные, они с сухим скрежетом скребли друг о друга. Активированные же, неравномерно плевались искрами со старинного и таинственного силового поля. Гор в равной мере считал Коготь своим символом власти и орудием войны. Абаддон рассматривал его просто как оружие, однако от него не ускользал символизм ношения трофея, связанного с тем самым отцеубийством.