– Безымянного, безродного Легиона, – произнес колдун. Это обвинение, столь распространенное, уже давно утратило оскорбительность. Несколько воинов Амураэля обменялись по воксу скрежещущими смешками.
– Несомненно, – вновь согласился я. – И если ты уйдешь сейчас, безродные оставят тебя в живых.
Колдун ничего не ответил. Возможно, он знал, что я лгу.
– Ты один здесь? – спросил я.
– Я не обязан говорить тебе правду, предатель.
– Как насчет твоего корабля на орбите? – настаивал я. – Мы не видели в системе ничего.
– Как я уже сказал, я не обязан говорить тебе правду.
Я почувствовал, что снова улыбаюсь, на сей раз – с заметно меньшей теплотой.
– Ты ведешь себя весьма враждебно, друг.
– Твое имя часто произносят в нашем Легионе: Хайон, Разоритель Могил. Я должен поверить, что ты позволишь мне уйти с моими рубрикаторами? Что ты не намерен украсть их, будто урожай керамита и пепла, который ты уже пожал у столь многих наших братьев?
– У тебя всего четырнадцать воинов. Я не настолько изголодался по власти, чтобы убивать тебя за эти объедки.
Он зло рассмеялся.
– Как милосердно с твоей стороны.
– Я не узнаю тебя, – сказал я, подразумевая изменения, произошедшие с его доспехом под влиянием Ока. – Как ты именуешь себя теперь?
– Я – Аклахир, – я почувствовал, как его колышащаяся аура шевельнулась, источая мрачное веселье. – Будь ты и впрямь Хайоном, узнал бы меня.
Теперь, когда он назвал свое имя, я и впрямь его узнал. Как и многие офицеры Тысячи Сынов, включая меня самого, он был в равной мере и воином и ученым.
– Аклахир Эрудит, – произнес я. – Знаменосец роты Беджары. Я читал твой трактат о значимости ямбического пентаметра в призывающем стихе Кантори.
– Те дни для меня прошли. Прошли для всех нас. Ныне я служу Тагусу Даравеку.
Его шлем слегка склонился вниз. От стыда, что он служит Владыке Воинств? Осуждая, что я не служу?
– Это имя мне известно, – признал я.
Он хрипло выдохнул через свой вокализатор.
– Разумеется, известно.
– Зачем ты здесь? – спросил я в последний раз. – Это наши владения, Аклахир.
На нем был шлем, скрывавший эмоции, однако я ощущал исходящую от него издевку, которая придавала его незримой ауре привкус отвращения и сомнения. Я чувствовал, как предначертано судьбой всему этому закончиться. Он не верил, что я не намерен причинить ему вред. Более того, он ненавидел меня. Ему мучительно хотелось замахнуться посохом.
– Тебе следует лучше ограждать свои эмоции, – попенял я ему. – Они выдают твои враждебные намерения.
Он сменил стойку, направив свой посох на нас. О прикрытый одеяниями доспех загремели безделушки и талисманы. Его голос упал до смирившегося шепота:
– Давайте покончим с этим.
– Хорошо.
Рядом со мной зарычала просперская рысь. Я жестом велел ей оставаться на месте. Нефертари шагнула вперед, но я покачал головой. Предводители группировок часть позволяли чемпионам провести поединок перед битвой – для потехи, чтобы поднять боевой дух, ради возможности привлечь взгляд Богов – однако Аклахир был один, и мне не хотелось, чтобы Нефертари дралась за меня.
Вместо топора, который я утратил несколькими годами ранее – фенрисийского клинка, давным-давно разбитого клонированным сыном ложного бога – я обнажил свой меч. Сакраментум сверкнул в болезненном свете дня.
Дальнейшее заняло мало времени и, при всем уважении к мертвым, было довольно банально.
Покончив с этим, я очистил его рубрикаторов. Омывая их психическим пламенем, я выжигал синеву на броне и превращал табарды с набедренными повязками в обгорелые лоскутья, меняя окраску всех четырнадцати керамитовых оболочек посредством священного сожжения. Утратив былые цвета, группа безгласных и лишенных разума воинов степенно зашагала в ногу с четырьмя рубрикаторами, уже служившими мне.
Я – Хайон, – обратился я к ним. Теперь я – ваш господин.
Все – прах, – откликнулись они хором телепатического шепота, столь же сухого, как окружавшая нас ржавчина.
Нефертари присела на корточки над Аклахиром, водя кончиками пальцев по пробоинам в его доспехе. Она медленно дышала, полуприкрыв раскосые глаза, и ее нечеловечески бледное тело наливалось здоровым румянцем. Я знал, что прилива сил надолго не хватит – только не от страданий одного-единственного умирающего. Скоро потребуется дать ей насытиться вволю, иначе она ослабнет от жажды души и станет менее полезной для меня.