– Я сражался не за замысел Несущих Слово, – огрызнулся Амураэль. – И никто из нас не сражался. Наши идеалы были выше и достойнее, чем педантичное богословие.
Он поглядел меня, словно ожидал поддержки. Я не мог ее выказать. В самом деле, о каких идеалах мог я заявить? Я сражался в восстании, поскольку выбирать не приходилось. Волки разорили Просперо и лишили нас выбора. Я воевал на Терре, потому что мою сторону избрали за меня.
– А ты? – спросил я у Морианы. – Ты старше твоей физической формы. Твоя душа гораздо древнее твоей плоти. Ты прожила в этом новом Империуме сотни лет, не правда ли? Так во что же веришь ты?
Она уставилась меня, оценивая по каким-то неозвученным критериям. По вспышкам короны ее ауры я знал, что мои слова удивили ее. Я чувствовал движение ее мыслей, следующих в этом новом направлении.
– Я верила в то же самое, – призналась она. – Многие годы я верила, что Он бог. И сама служила распространению этой веры.
По ту сторону ее глаз медленно закружились образы воспоминаний. Они еще не успели раскрыться, а она уже каким-то образом ощутила, что я смотрю внутрь ее головы. Мое шестое чувство заволокла стена тумана. Мне не доводилось встречать других смертных, способных защищаться с такой быстротой и легкостью, однако увиденного было достаточно, чтобы подтвердить мои подозрения.
– Ты до сих пор в это веришь.
– Я знаю то, что знаю, – сказала она. Ее голос стал меланхоличным, но в то же время и непреклонным. Не осталось никаких сомнений. – Бог Он или нет, но сила делает Его неотличимым от божества.
– Нашему сеньору не по нраву такие теософские дискуссии, – предостерег я ее.
– Нет? И все же, хотите вы того или нет, вы отведете меня к Абаддону, поскольку знаете, что он вам никогда не простит, если вы оставите меня здесь. Большего я сейчас сказать не могу. Многое из известного предназначено для одного лишь Абаддона.
– Только для его ушей?
– В первую очередь для его ушей.
– И ты ожидаешь, что мы это допустим?
Она выдерживала мои сомнения с терпеливостью жрицы.
– Тебе придется принять это, Хайон. Не только здесь и сейчас, но и во многие из грядущих лет.
В этих словах не было никакой недоброжелательности, но от них у меня по коже поползли мурашки.
Телемахон продолжал кашлять и посмеиваться.
– Идеально, – говорил он. – Само совершенство.
Мне пришлось помочь ему подняться на ноги.
– Медик, – насмешливо окликнул он Амураэля, пока я поднимал его.
– Никак не могу понять, что во всем этом такого забавного, – сказал Амураэль.
– Идеальная шутка, – отозвался Телемахон. По его медовому голосу было слышно, что он ухмыляется. – Ты разве не видишь? Мы все – часть идеальной шутки.
Все это она рассказала Абаддону и тем из нас, кто собрался на командной палубе. Телемахон тихо переговаривался с группой воинов из Вопящего Маскарада. Леор вел себя спокойно, ошеломление лишило его дара речи. Судя по виду Амураэля, он испытывал отвращение. Никто не двигался, за исключением Ультио, повернувшейся в своем амниотическом убежище и поглядевшей поверх толпы на одного из воинов.
– Эзекиль? – спросила она. Ее шепот прозвучал из пастей сотни бронзовых горгулий на стропилах. Сам «Мстительный дух» содрогнулся от носа до кормы в унисон с ее тревогой. Она была оружием, боевым чудовищем, и она боялась за душу своего господина.
Абаддон наблюдал за Морианой остекленевшими глазами. Его рот приоткрылся, и блеснули заточенные зубы с выгравированными рунами. Он склонил голову, успокаивая машинный дух корабля и предлагая Мориане продолжать.
Пророчица заговорила снова. Не стану излагать все, что она сказала – многое из этого вы и так знаете из имперских анналов, а еще куда большее уже не имеет значения по прошествии всех этих тысячелетий. Для нас это было безумие, увязанное в предложения. Для вас же будет просто историей.
Даже сейчас, когда я сообщаю подробности, мой рассказ не содержит ни одного из эпизодов ее нерешительности или пауз посреди речи. Мориана никогда не была прирожденным оратором. Слушателем – да, возможно: я замечал, что она слышит все произнесенное и в нужный момент использует в своих интересах. Однако в ней нет непринужденной харизмы демагога или пылкой убедительности проповедника, и все-таки все мы стояли полностью поглощенными, пока она одаривала нас нежеланной правдой. Несовершенство ее изложения в тот день лишь усиливало искренность. Колеблющаяся интонация, когда она подыскивала верные слова, только усиливала значимость того, что ей нужно было сообщить. Итак, мы слушали, увлеченные сплетаемыми ею чарами.