Я чувствовал последние мысли колдуна-пилота «Нерушимого»: длившееся долю секунды отчаянное «Подождите… Подождите!...», которое он неосознанно выдохнул в пылающую ночь. Я не ощутил в нем страха – возможно, в ту секунду вспышки, пока его не залило каскадом энергии не-реальности, он верил, что еще может удержать контроль. Какова бы ни была истина, обыденность его настроя сама по себе являлась своего рода безумием: отказом разума осознать наступление конца. Мы редко выражаемся настолько по-человечески, но, быть может, смерть – мастер уравнивать.
– «Нерушимый» пал, – сообщила Ультио с другого конца мостика. По голосу было понятно, что она отвлечена чем-то другим, глядя вперед и паря в своей огромной цистерне жизнеобеспечения. Корона щупалец когнитивного интерфейса колыхалась в жидкости между юной женщиной и ульем машин совокупного мозга, закрепленным на потолке зала над ней.
Ее глаза сузились в щелки, зубы были стиснуты, пальцы на вытянутых руках скрючились от напряжения. На ее лице было выражение, никогда не присущее ей при жизни – застывшая улыбка, выражавшая настолько нечеловеческую ярость, что она моментально отвлекла мой взгляд от оккулуса. Жидкость рядом с ее телом начинала менять цвет от крови, которая закручивалась в аква витриоло мутными алыми прядями, сочась из порезов, появлявшихся на ее плоти. Мостик вокруг нее, вокруг всех нас, окрасился красным, пах страхом и грохотал.
Абаддон стиснул поручень на краю своего возвышения, не отводя взгляда золотистых глаз от калейдоскопа шторма снаружи корабля. «Мстительный дух» весь трясся, мы слышали, как центральные хребтовые распорки издали рык, а затем визг от хватки шторма. В центре мостика Анамнезис вскрикнула от симпатической боли.
Шум в воксе был под стать рвущей нас на части буре. Голоса всех капитанов флота кричали беспорядочным хором, сообщая о своем продвижении и ревя о надломах от нагрузки, отказе щитов, пожарах на борту и не поддающихся подсчету смертях. Я слышал, как космос вокруг нас, сама пустота, вопит от потока душ, вытянутых из умирающих тел. Наш флот заполонял варп духами погибших.
Мы шли впереди. «Мстительный дух» принимал на себя основной напор бури – идущий в авангарде волнолом прорывался сквозь самые сильные всплески энергии и разбивал их, чтобы расчистить дорогу кораблям меньшего размера. Амниотическая жидкость окрашивалась новыми потеками крови из переплетения свежих ран на теле Ультио. Она страдала так же, как корабль.
По левой скуле виднелся неровный силуэт «Обещания прощения» – еще одного из головных линкоров, рвавшихся вперед, чтобы принять на себя худшие из кипящих валов. Только что он был там, сотрясаясь и оставляя за зубчатыми стенами корпуса огненный след, а уже в следущий миг превратился в изодранный остов, уничтоженный настолько быстро, что даже не успел взорваться. Разорванные секции корабля рухнули в прожорливую эссенцию варпа. Это выглядело так, словно весь звездолет осыпался, как лавина. Мы даже не слышали никаких изменений в их последних передачах – одну секунду капитан был на связи, а в следующую его голос уже пропал из вокс-сети.
Рядом со мной находился Делварус, примагнитивший свои сапоги к палубе и державшийся руками в перчатках за те же перила, что и я. Он был Дваждырожденным – помесью демонической сущности и человеческой души – и, как всегда в его присутствии, я ощущал идущую внутри него войну: вечно движущийся круговорот хозяина и одержимого. Его глаза представляли собой почерневшие шары на темной коже, замутненные эфирными катарактами. Варп сделал его слепым, однако наделил прочие чувства неизмеримой остротой.
Когда погибло «Обещание прощения», его лицо дернулось будто от боли, но я знал, что это, куда вероятнее, был голод.
– Это было «Прощение»? – громко прорычал он. Я чувствовал его внутреннюю потребность, лихорадочное желание принять то, что они с братьями именовали «боевой формой», позволяя пронизывающему плоть демону подняться наверх в час кровопролития. Он боролся с инстинктом, как боролся и с укусами Гвоздей Мясника в мозгу.