Фромм по-лошадиному мотнул головой в знак согласия. С Францией у него была полная ясность.
— Мы заявим англо-американцам, что готовы полностью отвести свои войска к западным границам рейха, при их обязательстве прекратить авианалеты на германские города и вообще прекратить какие-либо враждебные действия. После чего можно будет вести переговоры о конструктивном мире в рамках Соединенных Штатов Европы.
— Американцам такое определение — Соединенные Штаты Европы — может, и понравится. Но только не англичанам, а тем более — не французам.
— Но это довольно далекая перспектива, генерал, — с укоризной объяснил командующему Бек. — Вопрос не одного года. Пока же речь пойдет о мире на Западе, который бы позволил сосредоточить силы германских войск против главного и общего врага — российских коммунистов-азиатов и жидо-болыневгасов. Но и здесь, на Востоке, нам уже не следовало бы продолжать активные наступательные операции, а определиться с границами интересов рейха.
— В этом есть смысл, — согласился Фромм.
Бек поднялся, подошел к висевшей на стене огромной карте и, одернув френч, уверенно прошелся по ней дрожащим указательным пальцем.
— Все еще удерживая существующие ныне позиции, мы, силами резервных частей, пленных и трудовых батальонов из местного населения, могли бы подготовить укрепленную линию, пролегающую от Мемеля на севере, по реке Висле через Карпаты и вплоть до устья Дуная. Таким образом подготовили бы запасной рубеж, на котором окончательно смогли бы удерживать линию фронта. Режимы, пришедшие к власти в возрожденных Франции, Дании, Бельгии и Голландии, не говоря уже о наших восточных союзниках, вынуждены будут — при хотя бы моральной поддержке американцев и англичан — подтянуть свои войсковые соединения к этому славянскому валу.
— Из-за которого, приведя в надлежащий порядок тылы и резервы, перегруппировав войска, уже к лету следующего года могли бы начать новое решительное наступление по всей линии фронта, — неожиданно завершил его прожект генерал Фромм.
— Если позволит ситуация, — дипломатично согласился Бек.
Он говорил недолго, но достаточно вдохновенно. Чувствовалось, что не военно-политическое обоснование к плану «Валькирия» он цитирует, а выговаривает то, что давно тревожит душу.
— Так вы хотите предложить этот план фюреру — да, нет? — чары, основательно подействовавшие на Ольбрихта, генерала Фромма совершенно не коснулись. Он нависал над столом, оставаясь невозмутимым, как заледенелая скала над фьордом.
— Нет. Уже хотя бы потому, что это бессмысленно, — парировал Бек. — Мне хорошо известно, что нечто подобное ему уже не раз предлагали другие высшие чины рейха.
— Он и сам мог бы додуматься до такого решения, будь у него голова на плечах, — добавил Ольбрихт, чувствуя своим долгом прийти на помощь соратнику.
— Не вы первые вынашиваете подобные идеи, — мрачно заметил Фромм, словно не расслышал, что именно в этом Бек ему только что сознался. — Прекратить войну на западе, перебросив войска на восток. Избавиться от нескольких врагов, чтобы достойно выступить против того, кто действительно является врагом. И не только рейха. Это же так просто.
— Настолько просто, — подхватил Бек, — что потомки нам не простят, если не вмешаемся в ход событий и не спасем Германию от краха.
— Мне наплевать на то, что скажут потомки, — как бы про себя проворчал Фромм. — Для меня куда важнее, что думаю по этому поводу я сам — да, нет? Возможно, ваш план и ваша операция «Валькирия» чего-то и будут стоить. Но лишь после того, как будет выполнено одно предварительное условие.
Командующий в упор посмотрел на своего заместителя и на генерала Бека.
Оба молча ожидали, что он скажет.
— Я что, должен назвать вам это «предварительное условие»? — повысил голос Фромм. Хотя в этом не было никакой необходимости. Он и так звучал до вульгарного требовательно и даже грубо.
Бек и Ольбрихт переглянулись.
— Считаю, что было бы справедливо, если бы вы все же назвали его, — молвил Бек.
Глаза Фромма наливаются кровью. Он почти уверен, что Бек отлично понимает, какое именно условие имеется в виду. Но при этом умышленно провоцирует его, заставляет произнести вслух то, что произносить никак не хотелось бы. Тем более что и так все ясно.
— Что вам непонятно из сказанного мною? — почти рычит Фромм. И его громадная фигура, приподнимаясь, зависает уже не только над столом, но, кажется, над всем кабинетом. — По-моему, я очень четко выразился, что ваш план мог бы быть — подчеркиваю: мог бы быть — вполне приемлемым, но лишь при одном известном вам условии. Благодаря которому мы должны стать свободными в своих действиях