Курбатов хотел возразить, что не говорил о том, что Иволгин «всего лишь штабс-капитан», однако вовремя сообразил, что это замечание его не касается, Иволгин ведет диалог с самим собой.
– Но согласитесь: даже у маленького человечка может полыхать в душе великая идея. Вспомните: атаман Семенов начинал с никому не известного есаула, которого никто не хотел принимать в расчет даже тогда, когда он открыто и откровенно заявил о своих намерениях.
– И даже когда сформировал забайкальскую дивизию, силами которой намеревался спасти Питер от большевиков, – согласился Курбатов, стремясь поддержать в нем азарт человека, зараженного манией величия.
– Вы абсолютно правы. Жаль, что не поделился с вами этими мыслями еще там, в Маньчжурии.
– Побаивались, что после вашей исповеди не решусь включить в группу.
– Побаивался, – вздохнул Иволгин. – Вообще откровенничать по этому поводу боялся. Чем величественнее мечта, тем более хрупкой и не защищенной от превратностей судьбы она кажется. Лелея ее, постепенно становишься суеверным: как бы не вспугнуть рок, не осквернить идеал. Не замечали?
– Возможно, потому и не замечал, что мечты, подобно вашей, взлелеять не удосужился. О чем сейчас искренне сожалею.
– Значит, вы не будете против того, чтобы я оставил группу.
– Вы ведь сделаете это, даже если я стану возражать самым решительным образом.
– Мне не хотелось бы выглядеть дезертиром. Маршальский жезл в своем солдатском ранце я нес честно. Если позволите, я сам определю день своего ухода. Вы ведь все равно собираетесь идти в Германию без группы. Так что в Маньчжурию нам предстоит возвращаться в одиночку.
– Остановимся на том, что вы сами решите, когда лучше основать собственную группу и собственную армию.
– С вашего позволения.
– И собственную армию, – повторил Курбатов. – Не страшновато?
– Единственное, что меня смущает, князь, – мой слишком мизерный чин. В армии это всегда важно. Тем более что уже в первые же дни формирования отряда в нем: могут оказаться бывшие офицеры чином повыше меня.
– До капитана я смогу повысить вас собственной волей. Имею на то полномочия генерала Семенова.
– Буду весьма признателен.
– А дальше будете поступать, как принято в любой предоставленной самой себе армии. Создадите военный совет, который вправе определять воинские звания всех, в том числе и командующего. В Добрармии Деникина в генералы, как известно, производили не по соизволению царя.
При очередной вспышке молнии Курбатов видел, как Иволгин привалился спиной к стене хижины и лицо его озарилось багровой улыбкой.
«А ведь лицо этого человека действительно озарено багровой улыбкой… Бонапарта», – поймал себя на этой мысли Курбатов.
Как только ливень прекратился, подполковник поднял группу и увел ее в горы. Слишком долгое отсутствие милиционеров, отправившихся на задержание вооруженного бандита, не могло не вызвать опасения, что с ними что-то приключилось.
Лишь в последний раз, уже с вершины перевала, взглянув на лесную хижину, Курбатов вдруг нашел определение того, что же всех их, диверсантов группы «Маньчжурские легионеры», на самом деле роднит. Решение оказалось до банальности простым – гибель! Неминуемая гибель – вот что у них осталось общего!
20
– На сегодня, пожалуй, все, господин генерал-полковник, – завершил свой доклад Ольбрихт и, затолкав бумаги в кожаную папку, поднялся.
Командующий армией резерва сухопутных войск еще с минуту просматривал оставленные ему Ольбрихтом бумаги и лишь затем, все еще не отрывая взгляда, жестко проговорил:
– Вы становитесь стратегом, Ольбрихт.
– Разве? – удивился тот, растерянно заглядывая через стол на бумагу, с которой только что знакомился Фромм. Он не понял, что именно из того, что в ней написано, могло привести командующего к столь саркастическому выводу. – До сих пор это никак не проявлялось.
– Ну, все до поры.
– Простите, вы с чем-то не согласны? – кивнул Ольбрихт на бумаги. – Всякие условности и недомолвки здесь неуместны.
Он знал, что Фромм терпеть не мог бумаг. Вообще каких-либо. Появление на своем столе любого донесения, кроме разве что телетайпограммы из рейхсканцелярии или «Волчьего логова», он воспринимал, как фельдфебель – гору мусора на смотровом плацу. Ольбрихту это всегда облегчало жизнь, поскольку докладывать он научился коротко и по существу. В то время как на бумаге получалось длинно и коряво. Будь у командующего армией резерва иные привычки, Ольбрихту пришлось бы туго. Ведь что ни говори, а штаб армии резерва, в котором сейчас почти не осталось фронтовиков, всю жизнь сражался исключительно на бумажных фронтах.