«Ну да, ты не бродила, ты так крепко спала, что даже не замечала, как меня по ночам бессонница выгоняет на улицу. Чтобы не слоняться бесцельно, я подолгу разглядывал эти зашторенные окна и старался разгадать загадку. И вот, наконец, проник!».
«Проник — какой молодец! И сколько, интересно, визитов ты туда нанес? — деловито спросила Габи, стараясь воздержаться от отвратительной сцены ревности. — К разным девушкам ходил или к одной, избранной?»
«К одной-единственной. Она работает там уборщицей».
«Это, чтобы сэкономить?» — Габи все еще держалась в рамках делового тона, хоть ее так и подмывало потребовать, чтобы муж проверился на СПИД.
«Не говори глупостей. Я ходил туда для сбора информации».
«Информации? О чем? О новых способах любовных утех?»
Из какой-то странной оторопелости Габи не назвала любовные утехи привычным словцом, которого вовсе не стеснялась, но которое в этой ситуации показалось ей слишком грубым — оно как бы намекало на назревающий скандал.
«Слушай, зачем я к тебе пришел? — неожиданно обиделся Дунский. — Я пришел к тебе как к другу, как к главному человеку в мой жизни, а ты, а ты … Не хочешь, как хочешь».
И он стал собирать рассыпанные по одеялу листки, которых Габи поначалу вообще не заметила. Ей даже показалось, что в напряженном голосе мужа зазвенели с трудом сдерживаемые слезы.
«Чего я не хочу?» — всполошилась она, почуяв за обидой Дунского что-то серьезное.
Дунский собрал, наконец, листки и неловко поднялся:
«Чтобы я прочел тебе свою повесть про массажный кабинет».
«Ты написал повесть?» — восторженно взвизгнула Габи.
«Ну, может, не повесть, а рассказ», — заскромничал Дунский
«Написал повесть, а мне ни слова?»
«Я хотел сделать тебе сюрприз, — довольный произведенным эффектом Дунский немедленно смягчился и снова сел. — Так читать?».
«Только не слишком торжественно», — поспешно согласилась Габи, устраиваясь поудобней, но тут же передумала и села по-турецки, уменьшая таким образом опасность заснуть в самый неподходящий момент. Дунский набрал в грудь большую порцию воздуха и начал:
«РУССКИЙ САМОВАР
Терпеть не могу резиновые перчатки — они стесняют мою свободу. Уместно, конечно, спросить, о какой свободе может идти речь, если я обречена целый день драить чужие полы и унитазы».
«Так это про твою уборщицу!» — догадалась Габи.
«Только не перебивай! — вспыхнул Дунский. — Дослушай до конца, а потом высказывайся!».
Габи с опаской покосилась на пачку листков в его руке — пачка была не мелкая, так что о скором сне не приходилось и мечтать. А Дунский уже набирал разбег:
«Но я убедилась, что свободу ограничить легко, зато ограничение свободы не знает границ.
Здорово я это закрутила, правда? Это я еще умею — ведь не всегда же я была поломойкой. Когда-то я была маменькина дочка-белоручка. Даже имя мои родители мне дали возвышенное — Нонна, чтобы с младенчества поставить меня на верный путь».
«Так ее и зовут — Нонна?» — не удержалась Габи, но Дунский притворился, что не слышит. Он все больше увлекался собственным текстом, незаметно увлекая за собой и Габи:
«А верный путь для еврейской девочки в России — эти искусство, искусство и только искусство. Так что в той жизни я закончила Московскую консерваторию и работала дирижером детского хора при Дворце культуры милиции.
Но то было в той жизни, а полы я мою в этой.
Ну кто б в Москве мог поверить, что в земле обетованной я сделаю карьеру поломойки? Не то, чтоб у других полы мыть, я для собственной квартиры уборщицу нанимала, чтобы руки не портить. А теперь только и делаю, что порчу — потому что не терплю резиновые перчатки. Да мне и не жалко — ведь только мои шершавые руки обеспечивают мне пристойный заработок, на который я могу содержать маму и Никиту.
Когда мне предложили убираться в массажном кабинете «Русский самовар», Никита очень возражал, — он сразу заподозрил, что массаж там никто делать не собирается и что самовар — это фикция. Насчет массажа он оказался прав, но самовар у нас был настоящий, — расписной, с трубой и с маленьким чайничком для заварки. Стоял он в прихожей, на специальном пьедестале, а чего символизировал — неизвестно. Чай из него никто не пил, клиент к нам ведь не за чаем приходил! Но это несоответствие никому не мешало — ни девушкам, ни клиентам.
А когда Никита узнал, сколько мне будут платить за уборку, оно и ему мешать перестало. Никита, конечно, тоже мог бы заработать — мойкой окон, например. Но он объявил, что не должен себя ронять, он не путана какая-нибудь, а артист! Будто кому-то в этом мире нужны артисты! Вот путаны — те действительно нужны, я в этом убедилась: от клиентов отбою не было. Если бы я рассказала, кто да кто сюда захаживал, мне бы, пожалуй, не поверили.